— Остаёшься ты. И Елена.

Он развернулся к ней. Она спокойно выдержала его взгляд.

— У меня не было мотива, — сказала она. — Мой мотив — защита. Это убийство — акт осквернения. Не только жизни Корта, но и гения часовщика. Нарушение гармонии. Я на такое не способна.

Глеб верил ей. Не потому, что доверял. Потому, что это было логично.

— Значит, Елена.

Щёлк. Zippo замерла.

— Но мотив… Месть? Ревность? Мелко. Слишком мелко для такого… замысла. Для этой дьявольской иронии.

Он снова начал ходить. Тишина в комнате стала плотной, тяжёлой, как мокрая ткань. Он чувствовал, что ответ совсем рядом, кружит вокруг, как хищник, но он никак не мог его разглядеть. Он смотрел не под тем углом.

Деньги? Нет.

Власть? Нет.

Контроль? Нет.

Защита? Нет.

Что же тогда? Какая сила могла породить такое чудовищное, элегантное зло?

И тут его накрыло.

Это не было озарением. Скорее, как будто в тёмной комнате его сознания со скрипом провернулся гигантский, ржавый механизм, и все части головоломки с оглушительным скрежетом встали на свои места. Гравитация сместилась.

Он замер посреди комнаты, и его медленно развернуло к стене с фотографиями.

Мотив был не в том, чтобы что-то получить.

Мотив был в том, чтобы что-то доказать.

Это не была месть женщины.

Это был реванш учёного.

Ярость не брошенной любовницы, а униженного интеллектуала. Удар был нанесён не в сердце. Он был нанесён в самое эго. В наследие. В magnum opus.

Убийца не просто хотел его смерти.

Убийца хотел доказать, что Корт — идиот. Слепец, потративший жизнь на погоню за призраком и не заметивший фатальную уязвимость в самом сердце своей работы. Уязвимость, которую убийца видел, понял и использовал.

Высшее унижение. Полное, тотальное интеллектуальное уничтожение.

Глеб медленно подошёл к стене. Посмотрел в лицо Елены на фотографии. Умные, язвительные глаза. Усмешка, которая никогда не доходила до глаз. И та самая привычка поправлять несуществующую прядь волос, когда она лгала ему о своих чувствах.

Она лгала не про ненависть. Она лгала про безразличие.

— Это не ненависть, — сказал он тихо, в пустоту. Голос был чужим, хриплым. — Это была… рецензия.

Он обернулся к Марине. Их взгляды встретились. В её глазах не было ни удивления, ни шока. Только мрачное, холодное подтверждение. Она пришла к этому же выводу своим путём. Через логику систем. Через психологию создателя.

— Разгромная рецензия. На всю его жизнь. Написанная его же кровью.

Он оторвал взгляд от Марины. Снова посмотрел на фотографию.

— Елена.

Он произнёс её имя не как версию.

Как приговор.

Тик-так.

Тик-так.

Настенные часы отмерили секунду.

И замолчали.

ГЛАВА 11: Милосердное Убийство

Тишина в квартире была неправильной.

Она не звенела, не давила. Она всасывала звуки. Глеб стоял посреди комнаты, и само его дыхание казалось неуместным, вульгарным вторжением в этот вакуум. На стене замерли дешёвые пластиковые часы — те самые, что отмеряли бессонные ночи ровным, бездушным стуком. Теперь они молчали. Механизм умер, захлебнувшись последней секундой, и эта внезапная остановка ощущалась не как поломка, а как приговор. Финал. Или предзнаменование. Разницы уже не было.

Он двигался на автомате, тело опережало мысль. Затхлый запах дождя и табака взметнулся от плаща, когда он натянул его на плечи. Холодная, влажная ткань липла к спине. Он прижал телефон плечом, набрал номер, отстукивая пальцами по столу ритм, которого больше не существовало.

— Миша, Данилов.

В трубке — хриплый вздох, полный ночного, застарелого недовольства. Звук человека, которого вырвали из небытия, где ему было куда лучше.

— Глеб? Ты, блин, время видел?

— Позже, чем ты думаешь, — голос Глеба был ровен, пуст. — Мне в Музей часов. Тихо.

Пауза. Глеб почти физически ощутил, как на том конце провода скрипит пружинный матрас. Он видел это лицо — одутловатое, с вдавленными в щёку складками от подушки, глаза, в которых не осталось ничего, кроме усталости от самой жизни. Лицо системы, которая его выплюнула.

— Опять в своё дерьмо полез, Данилов? Официально — хрен. Приказ сверху. Дело закрыто.

— Я не официально. Я за ней.

За правдой. Он чуть не сказал «за правдой», но вовремя прикусил язык. Правда была абстракцией, дешёвой потаскухой для газетных заголовков. А это было личное. Одержимость.

Миша хмыкнул. Короткий, удушливый звук, похожий на скрежет ржавчины.

— За ней… Ну да. Я думал, тебя отпустило. Ладно. Чёрт с тобой. Ночной, Петрович, он глухой на оба уха и на всю голову. Скажешь, плановая проверка от министерства. Он старый, ему насрать. Но если всплывёт — я тебя в глаза не видел.

— Ты и так меня не знаешь, Миша.

Глеб сбросил вызов, не дожидаясь ответа. Щелчок отбоя утонул в мёртвой тишине комнаты.

Музей встретил его не тишиной. Он встретил его её антиподом — низкочастотной, утробной вибрацией, которая впилась в подошвы стоптанных ботинок, пробежала по костям голеней и застучала в основании черепа. Это было сердце здания. Аритмичное, глухое биение сотен запертых в хрустальных тюрьмах механизмов. Их коллективное, неслышимое уху отчаяние. Время, запертое в клетке, билось о прутья, пытаясь вырваться.