Безумная обстановка для разговора: два высоких чиновника в «Китти О’Ши», ирландском пабе на задворках «Берлемона», сидят за чаем со льдом у клейкого от пролитого пива стола, окруженные шумными, горластыми любителями «Гиннесса» и игроками в дартс.

— По крайней мере, никто нас не подслушает, в таком-то шуме, — сказал Аттила Хидегкути на своем очаровательном венгрийском, то бишь английском с венгерским акцентом.

Строцци усмехнулся. Еще несколько лет назад они с Аттилой нашли превосходную основу для диалога и в душевном согласии разрешили множество проблем. Когда между Комиссией и Советом случались конфликты, то есть весьма часто, или когда председатель Комиссии чего-то хотел от председателя Совета, то есть опять же нередко, Строцци предпочитал переговорить с Хидегкути, а не с первым замом председателя Совета, Ларсом Экелёфом, консервативным лютеранином-шведом, который, естественно, не терпел эксцентричного итальянского графа. И наоборот, Строцци как-то раз презрительно обронил насчет Экелёфа: «Невозможно в спорных вопросах договориться с человеком, который во всем чувствует свое моральное превосходство, а потому воспринимает любой компромисс как предательство собственной морали! — И, иронически усмехнувшись, добавил: — Экелёфа не выманить из укрытия только потому, что он состоит из сплошного укрытия, он сам по себе укрытие. Если б удалось его обойти, за ним ничего бы не оказалось, лишь улетучивающийся запах, тающая самоуверенность».

Противоречие меж Севером и Югом проходило ровнехонько меж этими двумя мужчинами, работавшими севернее и южнее брюссельской улицы Луа.

«А нас, венгров, размалывают между ними!» (Хидегкути)

Сейчас Хидегкути озабоченно смотрел на игроков в дартс, стоявших неприятно близко от него.

— Дротики летят низковато, — сказал он.

Один из игроков поздоровался с ним, Хидегкути тоже кивнул, отодвинул свой стул чуть в сторону, тогда один из других игроков приветственно поднял бокал с пивом, обращаясь к Хидегкути и Строцци.

— Come on, станем вон там, — сказал Строцци, потом добавил: — Это британцы. Прикомандированные британские эксперты. С начала переговоров о брексите некоторые просто ждут здесь отъезда домой, за пивом и дартсом. Они мне больше по душе, чем англичане, которые, пока брексит не подписан, продолжают работать, но на самом деле лишь старательно срывают нашу работу.

— Ты поэтому пригласил меня сюда? У тебя проблемы с сотрудниками из моего дома?

— Нет, — сказал Строцци и рассказал ему о Jubilee Project.

Хидегкути мгновенно сообразил, что этот проект неизбежно приведет к перекосам. И дело не столько в том факте, что Комиссия планировала действовать в одиночку, против остальных европейских институтов или по меньшей мере без их привлечения, хотя и это, разумеется, было уже весьма проблематично, нет, дело в самой идее: вывести на сцену очевидцев, которые своими биографиями и судьбами засвидетельствуют, что национализм привел к величайшим преступлениям в истории человечества, а в итоге к Освенциму, ввиду чего моральной обязанностью Комиссии должна быть работа над упразднением наций. Вывести из банальной фразы «Освенцим никогда не повторится» требование «преодолеть национализм, а в конце концов упразднить нации» и продать это европейской общественности как моральный принцип и политическую задачу Европейского союза — национальные главы государств и правительств никогда на это не пойдут.

— У нас есть эксперты по всем вопросам, — сказал Хидегкути. — Мы можем устроить хороший дождь, охладить пыл, причем так, чтобы под дождь угодила Комиссия.

— Знаю, — сказал Строцци. — Потому и рассказал тебе.

— «Освенцим никогда не повторится» — прекрасно и правильно.

— О да.

— Так можно говорить в любой праздничной речи.

— Да. Чтобы люди не забывали. Никогда не забывали, потому-то надо повторять это снова и снова.

— Вот именно. Но это не политическая программа.

— Мораль еще никогда не бывала политической программой.

— Прежде всего, если эта мораль порождает конфликты.

— Вот именно. Совет никогда не согласится на упразднение наций. Ведь это означало бы войну. Против Комиссии. И бунт людей во всех странах против Европы.

— Вот именно.

— Стало быть?

— Я тебя понял. Мы задавим этот проект, прежде чем он дойдет до общественности.

Строцци знал, что может положиться на своего друга Аттилу.

И Аттила Хидегкути проделал всю работу. Да и было ее немного. Одна подпись, один телефонный звонок, в сущности, не более чем щелчок пальцами. Тем самым был дан толчок одному шару, тот толкнул следующий и так далее. В результате возникла собственная динамика, причем очень скоро никто уже знать не знал, кто именно положил ей начало, а между тем она безостановочно передает энергию все дальше, пока последний шар не скатится в ничто, в аут, в черную дыру. А это — главное. В этом состояла работа Хидегкути. В итоге даже тот, кто все затеял, оказывался всего-навсего одним из многих шаров, толкнувшим другой шар, по сути, маленьким шариком или просто крупинкой, в конечном счете чем-то невидимым, атомом — расщепляемым ядром непостижимой политической энергии. Уже на другой день венгерский министр иностранных дел позвонил своему «уважаемому коллеге и дорогому другу», австрийскому министру иностранных дел, и сообщил ему, что под предлогом юбилейных торжеств Комиссия намерена начать процесс, который приведет к упразднению европейских наций.

— Ты понимаешь, дорогой друг, что будет, если ЕС издаст декрет, что Австрия не нация? — спросил он. И не сказать, чтобы «лицемерно», ведь для него нация действительно была святыней. Правда, лишь собственная, венгерская. Была ли Австрия нацией или же несчастным случаем истории и ее, одержимую манией величия, справедливо вновь урезали до маленького государства метисов — это ничуть его не интересовало, хотя «приватно», как он любил говорить, он склонялся к последнему. Но знал, что обеспечит себе союзника, если, как он выразился в разговоре с главой венгерского правительства, «слегка подогреет» национализм соседа.

Круглым счетом 86 миллиардов нейронов поддерживали между собой связь, за миллисекунды в тысячах клеток происходили сложные электрические процессы, химические вещества-посланцы исполняли свой долг, синапсы функционировали — короче говоря, австрийский министр иностранных дел размышлял. И всего через секунду-другую уже оценил варианты и принял решение. Первый вариант: до поры до времени ничего не предпринимать, выждать, пока Комиссия выйдет с этим проектом к общественности, а затем от имени австрийской нации подняться на ринг против ЕС. Тут синапсы сперва запылали от блаженства, но что это? Они замигали красным. Противникам ЕС он и без того неплохо услужил своими заявлениями насчет европейской политики в отношении беженцев, еще один шаг на поле принципиального отказа от европейской идеи (хорошо, что в конечном счете она и без того весьма туманна) повредит не только экономике, но и приблизит его к партии правых дебоширов, которые со своим национализмом под лозунгом «первым делом Австрия» встречали все большее одобрение. Он не хотел быть подручным у кузнеца, хотел популярности без налета популизма, а стало быть, ясно: если нация и национализм станут большой общественной темой, у него на руках плохие карты. Отсюда второй вариант: надо заблокировать этот проект. Если он сумеет не допустить принципиальной дискуссии о нации и ее защите, то по любому отдельному вопросу сможет выступить как представитель австрийских интересов, интересов национальных избирателей, а одновременно и как европеец — и тогда будет кузнецом.