После исповеди Ансельмо вывел меня из деамбулатория через ризницу, которая сообщалась с барочным клуатром. В центре его находился сад, окруженный невысокой каменной стеной, едва вмещавшей пальмы, кипарисы, банановые деревья и бугенвиллеи. Колокольня, осенявшая этот маленький эдем, укрывала его зимой от ветра и летом — от солнца.

— Падре!

— Да?

— Что такое превратности?

— Случайные и непредвиденные обстоятельства, которые могут возникнуть в повседневной жизни.

Я сделал вид, что понял. За садом, у внешней стены монастыря журчал фонтан в форме раковины. Три херувима, каждый верхом на дельфине и с амфорой под мышкой, наполняли этот бассейн уже триста лет. Четвертый дельфин плавал без херувима. Ансельмо окунул пальцы в воду и осенил лоб крестным знамением.

— Здесь пролились слезы святого Петра, — пояснил он.

— Это правда его слезы?

Священник улыбнулся:

— Не знаю, но это точно единственный источник на плато. Без него не было бы Пьетра-д’Альба и фруктовых деревьев тоже. Так что перед нами своего рода чудо.

— А другие чудеса он творит?

— Пока не случалось. Попробуй.

Я опустил руку в воду — пришлось встать на цыпочки. Мое желание было банальным, нормальным, я не слишком в него верил, но как знать: я хотел бы вырасти. Ничего не случилось. Это было тем более несправедливо, что в то же самое время австриец (то наш есть враг) по имени Адам Райнер [6] готовился пережить ту самую трансформацию, которую замыслил я. Единственный в истории человек, который сначала был маленького роста, а потом стал гигантом. Я не знаю, в какой фонтан он макал свои пальцы.

Ансельмо показал на сиротливого дельфина, потерявшего всадника.

— На самом деле, — пояснил он, — фонтан не закончен, скульптор умер в тридцать лет. Не мог бы твой мастер изваять нам четвертого херувима? Мы получили недавно щедрое пожертвование, которое позволит планировать различные работы.

Я пообещал спросить и удалился. Темнело. Перед спуском с плато, на окраине города я остановился, чтобы рассмотреть виллу Орсини. Мне показалось, что я различил движение у окна, но я был слишком далеко, чтобы что-то увидеть по-настоящему. Наверное, под высокими сводами накрывали стол, все сверкало золотом и серебром, но так ли уж хочется есть после того, как похоронишь сына? Возможно, они просто плакали, не прикасаясь к тарелкам, золотыми и серебряными слезами.

Когда я появился дома, дядя Альберто уже клевал носом, сидя перед пустой бутылкой. «Напереживался за день, — объяснил он, — все-таки подохнуть в двадцать два года — слыханное ли дело». Я с гордостью объявил ему о предложении дона Ансельмо, и зря, больше я такой ошибки не допускал. Он впал в дикую ярость и отвесил мне оплеуху, и только благодаря Абзацу, который что-то ел в углу мастерской и тут резко нахмурился, меня не исколошматили, как в Турине. Дядя Альберто все никак не мог успокоиться и обвинял меня в том, что я у него за спиной что-то химичу: «Что, решил, сам можешь делать деньги? Раз ты такой гений, давай, ваяй им чертова херувима».

Потом он заснул. Сглотнув слезы, я взял молоток, приложил резец к глыбе мрамора, которая показалась мне подходящей по размеру, и нанес первый из длинной серии ударов.

Тем временем Альберто отправился в многодневную поездку по соседним деревням, откуда привез несколько заказов. Он сразу же заявился в мастерскую и стал рассматривать херувима, которого я заканчивал. Он выглядел усталым, но трезвым, что означало лишь то, что он не нашел выпивки.

— Это ты сделал?

— Да, дядя.

Я бы хотел снова увидеть того херувима. Теперь бы, наверное, я посмеялся над своими юношескими ошибками. И все же, думаю, он был сделан вполне прилично. Альберто покачал головой и протянул руку:

— Дай долото.

Он несколько раз обошел вокруг херувима с инструментом в руке, собрался было поправить одну деталь, передумал, потом другую, передумал, снова посмотрел на меня, опять спросил:

— Это ты сделал?

— Да, дядя.

Не спуская с меня глаз, он достал бутылку, зубами выдернул пробку и сделал долгий глоток.

— Кто научил тебя так ваять?

— Мой отец.

В тринадцать лет я был развит не по годам, но тогда такого понятия еще не существовало. Мир воспринимался проще. Человек был богат или беден, мертв или жив. К нюансам не приглядывались. У отца так же вытянулась физиономия, как у дяди Альберто, когда однажды в семь лет я остановил его резец, уже приложенный к раме, над которой он работал, и сказал «нет, не сюда».

— Кое-что умеешь, это да, только таких, как ты, у меня в Турине было пруд пруди. Так что ты нос-то не задирай. В мастерской грязь, как в хлеву! И не вздумай идти спать, пока все не надраишь.

Затем он перевернул мою скульптуру и поставил на ней свою монограмму. Первое творение Мимо Виталиани — «Ангел, держащий амфору» — подписано Альберто Суссо.

Я в злобе отправился спать на соломенную подстилку. Абзац присоединился ко мне чуть позже, не сразу одолев лестницу, ведущую на чердак. Он споткнулся, ругнулся, потом прыснул от смеха и на четвереньках пополз в мой угол. Ему перепало от дяди Альберто пару стаканов дешевого вина.

— Слышь, а хозяин-то как злится из-за этого ангела. Только и твердит, что ты хочешь пернуть выше задницы!