— Вот вернутся все эти парни с фронта и начнут искать работу! Если кто еще способен работать! Кому тогда будет дело, есть ли работа у нас? И кто будет заказывать каменные работы, если едва хватает на жратву?

Дядя Альберто в тот день оказался на редкость проницателен. Но нам было все равно, и мы побежали в деревню, несмотря на ноябрьский холод, чтобы танцевать, горланить на площади и петь, петь, что теперь с войной покончено, потому что все в это верили.

За несколько месяцев до нашего первого полета, в разгар лета 1919 года, население разбудили крики. Огромное пламя разгоралось недалеко от виллы Орсини. Мы с Абзацем быстро оделись и побежали туда. В полях горели апельсиновые деревья, перед воротами поместья собралась толпа. Стены и ворота были забросаны навозом. Мы не сразу разобрались, что происходит: несколько бракчианти, поденщиков, увлекли за собой местных крестьян и подбили их выступить против своего работодателя. До нас доходили вести о каких-то бунтах, случавшихся там и сям, но теперь глухая ярость измученных людей захватила и наши веси. Сельскохозяйственные рабочие требовали раздела земель и повышения заработной платы. На них с порога виллы недобро поглядывали маркиз и его сын Стефано с ружьем в каждой руке, готовые сразиться с социалистическим угаром. Им удавалось сдержать толпу, хотя та без труда смела бы их, если бы не атавизм, ярмо подчинения сильным мира сего. За мужчинами стояла маркиза, очень величественная, но смертельно бледная. Рядом с ней Виола, заложив руки за спину, с любопытством смотрела на происходящее, красные сполохи от горящих апельсиновых деревьев ложились ей на лицо. Люди хмелели от гари и странного запаха вяленой цедры.

Хотели позвонить мэру, но он смылся, чтобы не вставать на чью-либо сторону. В два часа ночи из-за дома выехал всадник и во весь опор устремился в сторону Генуи. Тем временем бунтовщики обсуждали свои требования с маркизом и Стефано. Первый соглашался немного повысить расценки, второй кричал всем, кто слушал, что семья не уступит ни лиры и что он отправит в ад любого, кто выступит против него. Стороны обзывали друг друга: одна — тыловыми крысами и капиталистами, а другая — большевистской заразой. Перед рассветом пыл немного утих: революция штука утомительная, нужно было поспать. Рано утром переговоры возобновились. Сгорело около пятидесяти деревьев, и изумленные жители деревни открыли для себя неведомый цвет — пепельно-серый. Прибыли Гамбале, отец Артуро и двое его сыновей и предложили себя в качестве переговорщиков. Стефано Орсини передал им, что скорее сдохнет, чем будет беседовать с Гамбале. Старший, Орацио, вышел вперед и сказал, что с радостью поможет ему в этом деле. Переговоры прервала возникшая на горизонте пыльная туча.

Я как раз вернулся после недолгого отдыха и находился на месте. С момента приезда сюда я считал Пьетра-д’Альба призрачным раем, где, конечно, устраивают публичные порки, но в целом люди защищены от потрясений, разрывающих на части планету. В то утро я осознал ошибку. В конце концов, мы с матерью были не так далеки друг от друга, как мне казалось. Из наших окон был виден один и тот же пожар.

Облако пыли растянулось, появилась колонна примерно из десяти транспортных средств, все они были моторизованные. При виде их Гамбале испарились. Колонна свернула на дорогу, ведущую к вилле Орсини, и устремилась навстречу толпе. Первая машина смела бунтовщика, который пытался преградить ей путь. Он скатился на обочину и больше не встал. Из машин выпрыгивали мужчины, некоторые в темных рубашках: одна из первых squadre d’azione, штурмовых бригад, состоящих из фашистов, сумасшедших, ветеранов, всех тех, кто считал, что у них украли победу, и кто потом установит в Италии царство террора. Стефано в последние два года поработал на славу. Он обладал одним несомненным талантом: умел дружить с нужными людьми.

Сквадристы вклинились в толпу протестующих как штык. Крики возобновились, раздались выстрелы. Я не остался смотреть, что будет дальше. На следующий день в деревне поползли слухи о восьми погибших, все они были поденщиками. Тела их так и не нашли. Кто-то шепотом предположил, что их отвезли в лес и скормили какому-то медведю. Абзац снова стал странно смотреть на Виолу, но через несколько дней это прошло. Мэр выступил с публичной речью. С сожалением отметил недавние прискорбные инциденты, а ведь мир едва вышел из страшной варварской бойни. «Война, — призвал собравшихся глава администрации, — должна хотя бы привить нам достоинство и любовь к прямоте. Будет проведено тщательно расследование, справедливость восторжествует».

Война окончена! Война окончена!

Расследование проводить не стали.

Нам с Виолой по пятнадцать лет. Рядом с нами восемнадцатилетние Абзац и Эммануэле. И, конечно же, Гектор. Он сейчас отправится в полет — храбрый, бравый Гектор, с его широкой чуть глуповатой улыбкой. Вот он взлетел, набрал скорость, подстегиваемый нашими радостными криками. Потом крыло дрогнуло, резко нырнуло и опрокинулось. Гектор рухнул в парусину и запутался в ремнях. Мы кричали ему: «Выравнивай! Снимай крен!» — но все было напрасно. Гектор оставался глух, а Виола, как хороший инженер, уже понимала, что ее крыло не работает.

Мы нашли тело только назавтра. К счастью, это было воскресенье, единственное время на неделе, когда Виола могла присоединиться к нам днем, потому что никто не обращал на нее никакого внимания. Ее отец объезжал имение, мать писала письма. Стефано плел свои интриги в каком-нибудь городе, агитировал таких же бешеных, как он сам. Никто не знал, на что или на кого он так злится. Стефано родился в ярости.

Крыло обнаружилось в лесу под деревней, расколотое на три части, с изодранной обшивкой. Гектор лежал, раскинув руки, в запахе перегноя и грибов. Зрелище было не из приятных. Череп раскололся от удара о камень. Где-то вдали заиграл духовой оркестр. Музыканты репетировали выступление к первой годовщине окончания войны, и это напоминало нежданную панихиду по погибшему товарищу. Гектору, пятому члену нашей группы. Грустно было видеть его таким, пусть даже одной из его особенностей, помимо непреклонной храбрости, было бессмертие. Мы создали Гектора, имитируя вес и баланс человеческого тела. Его добродушная тыквенная башка, украденная Виолой из семейного подвала, несколько недель следила за нашей работой из угла сарая. Его тело было сделано из старой одежды и сколоченных дощечек.

— Год работы впустую, — сетовал Абзац.

С непонятным мне энтузиазмом Виола заявила, что величайшие эксперименты всегда начинались с провалов.

— Поэтому нам надо брать пример с Гектора, — сказала она. — Поменять тыкву и начать все заново.

Дядя как в воду глядел: в первые месяцы 1920 года мы работали мало. Народы-победители как стервятники дрались за падаль побежденных. Враждебные стычки прошлого года распространялась как чума по всей стране, точно повторяя схему, развернувшуюся на моих глазах: требования справедливости, потом беспощадные расправы со стороны групп, связанных с Fasci italiani di Battletimento, членами Итальянского союза борьбы, созданного в Милане каким-то бывшим социалистом. Мы с Виолой виделись почти каждую ночь, практически под носом у ее родных. Когда однажды вечером мать застала ее в саду идущей на кладбище, Виола притворилась сомнамбулой.

Орсини поначалу казались мне немного наивными, пережитком другой эпохи, но Виола меня поправила. Они были опасны. Я так и не понял, ненавидела ли она своих родных или чувствовала себя среди них чужой. Как часто бывает у сильных мира сего, за некоторой комичностью представителей семейства Орсини скрывались бурные темные страсти. Виола спокойно рассказала мне об одном примечательном эпизоде, который очень любила их прислуга. Однажды ее отец вошел в какую-то комнату, куда обычно не заглядывал, и обнаружил там садовника, обхаживающего маркизу. Виола описала мне сцену в деталях: мать, склонившаяся над шахматным столиком, с задранной до талии юбкой, и сзади садовник в спущенных до щиколоток штанах, вымазанных землей. Увидев маркиза, оба остолбенели. Последний приветливо улыбнулся и просто сказал: «Ах вот вы где, Дамиано. Когда закончите, пожалуйста, приходите в апельсиновую рощу. На некоторых деревьях, кажется, есть признаки сажистой плесени».