Я встал, бережно опустив Никака на пол. В этот момент вдруг почувствовал странную лёгкость — словно годы усталости стекали с меня, как дождевая вода со стекла «Калины» после мойки. Обернулся.

Там, в потрёпанном кресле, всё ещё сидел я. Тот самый усталый рулевой Стас. Он смотрел в пустоту глазами человека, повидавшего слишком много километров ночных дорог.

Никак ткнулся в мою ногу влажным носом. Его светлая шерсть светилась в полумраке, как тлеющие угли.

—Ты пришёл за мной, да?— спросил я и подхватил его на руки.

Он был не против. Просто положил свою мохнатую голову мне на грудь — точно так же, как в тот вечер, когда я подобрал его у киосков. Я обнял его, вдохнув знакомый запах собачьей шерсти, осенних листьев и чего-то вечного, что нельзя назвать словами. Его шерсть была тёплой, как печка в зимнем доме. И в этот миг я понял, что он — мой якорь. Мой путеводитель. Мой последний пассажир и... первый, настоящий, верный друг.

—Ну что, дружище... Кажется, нам пора.

Мы шагнули вперёд — не через дверь, не через тьму, а сквозь само пространство. Оно расступалось перед нами, как трасса в утреннем тумане, где ещё не видно поворотов, но уже ясно, что нужно и можно ехать.

Серебристый свет окутывал всё: оставленные на столе ключи от «Калины», недопитую чашку кофе, фотографию отца без тени... Каждая вещь вдруг обрела голос, шепча:

«Ты всё сделал правильно».

Я не оглядывался.Потому что зеркало заднего вида... для тех, кто всё ещё боится свернуть не туда.А мы с Никаком уже мчались по другой дороге, по той, где стрелка спидометра застыла на отметке «бесконечность».