– На родину?

– Ну да. Ты же здесь родилась, верно?

– Да, но… Мы уехали, когда я была подростком. – Она покачала головой. – Даже не знаю. Не воспринимаю Индию как родину.

– А как ты ее воспринимаешь?

Что с ним такое, почему он так к ней цепляется?

– Я… никак не воспринимаю, – наконец ответила она. – Я вообще мало о ней думаю. Без обид.

Мохан кивнул. И через некоторое время добавил:

– Знаешь, в колледже у меня был друг. Он поехал в Лондон на месяц на летние каникулы. Всего на месяц. А когда вернулся, стал говорить с британским акцентом, как гора [7] .

Двери лифта открылись, и они вошли.

Смита ждала, что Мохан еще что-то скажет, но тот молчал.

– А я тут при чем? – спросила она наконец.

– Я просто терпеть не могу этот комплекс неполноценности во многих наших – моих – соотечественниках. Мол, западное – значит лучшее.

Она подождала, когда они выйдут из лифта: с ними вместе ехал молодой парень и подслушивал их разговор. А в коридоре сказала:

– Я тебя понимаю. Но я уже двадцать лет живу в Штатах. И я гражданка США.

Мохан остановился и посмотрел на нее сверху вниз. Пожал плечами.

– Извини, йар. Зачем мы вообще заговорили на эту тему? Чало [8] , пойдем лучше за кофе. Столовая там.

Смите почему-то показалось, что она упала в его глазах. «Ну и пусть идет к черту, – подумала она. – Националист несчастный».

– Я сегодня не завтракал, – сказал он. – Хочешь что-нибудь, кроме кофе?

– Я плотно позавтракала в отеле. Но ты ешь, не стесняйся.

Мохан заказал масала доса [9] . Смита хотела взять свежевыжатый сок, но передумала и ограничилась кофе.

– В детстве очень любила сок из сладкого лайма, – сказала она.

– Так закажи.

– Боюсь, как бы не было расстройства желудка.

– Потому что желудок-то уже американский, – насмешливо, но беззлобно произнес он.

Принесли его блинчики, Мохан оторвал кусочек и протянул ей.

– Бери, бери, йар. Ничего с тобой не случится. А если и случится – оглянись, мы же в больнице.

Смита закатила глаза. Взяла блинчик. Даже без картофельной начинки у него был божественный вкус – ничего подобного в Штатах она не пробовала.

– Как же вкусно, – сказала она.

Лицо Мохана просияло, он тут же подозвал официанта и заказал еще порцию. – Съешь пока мои. Я подожду.

– Ну уж нет. Ты же не завтракал.

– А ты смотришь на мои доса, как голодающая Африки. Ешь. Ты явно соскучилась по вкусу родины.

В глазах Смиты вдруг заблестели слезы, что стало неожиданностью для них обоих. Она смущенно отвернулась. Она не знала, как объяснить, что его слова напомнили ей о матери, которая так же, с тоской, отзывалась о видах, запахах, вкусах Индии.

Мохан откинулся на спинку стула и с удовлетворением смотрел, как она ест.

– Вот видишь, – сказал он через пару минут. – В душе ты по-прежнему деси [10] .

Смита перестала жевать.

– Почему это для тебя так важно? Чтобы я вновь прониклась любовью к родине? – Слово «родина» она заключила в воздушные кавычки.

Официант поставил перед Моханом тарелку с еще одной порцией масала доса.

– Шукрия, – сказал Мохан и снова повернулся к Смите. – Важно, неважно – не в этом дело, йар. Я просто не понимаю, как можно уехать из Мумбаи и не скучать.

– А по чему тут скучать? Может, по тому, что тут нельзя в автобусе проехать, чтобы тебя не облапал незнакомый мужик? Или пройтись по улице в коротком платье, потому что улицы кишат бандитами? По чему тут скучать?

– Не преувеличивай, – ответил Мохан. – Такое не только в Индии бывает.

– Ну да. Конечно. Я просто пытаюсь объяснить, что твой Мумбаи и мой Мумбаи – не одно и то же.

Мохан поморщился.

– Ладно. Я понял. То же самое говорит моя сестра.

– Вот и хорошо. – Она кивнула и допила кофе. – А сколько сестре лет?

– Двадцать четыре.

– Она учится в колледже в Мумбаи?

– Шоба? Нет, она замужем. Живет в Бангалоре. В Мумбаи остался только я.

– У тебя тут нет родственников?

– Нет. Хотя я ненавижу быть один.

Он так погрустнел, что Смита рассмеялась. Он чем-то напоминал ей брата, Рохита.

– Если ты не против, я возьму Нандини сэндвич, – сказал Мохан. – Ей сюда ехать на двух автобусах – уверен, она еще не завтракала.

Да. И впрямь вылитый Рохит.

– Хорошо, – ответила она и даже не предложила заплатить по счету. Он же считал себя мумбайским мальчиком, а мумбайский мальчик ни за что не допустил бы, чтобы гости платили сами за себя. Это она хорошо помнила.