Я вышел на площадь в тот момент, когда остановили пешеходное движения потому, что по улице проходила военная колона - странная смесь Т-34, кавалерии и пехоты. Они направлялись к грузовому депо. Возле Цитадели я видел разные воинские подразделения, но такой комбинации, как эта - никогда. Что-то тут было не так. Казалось, там господствовала спешка, чуть ли неразбериха.

По ту сторону площади огромные часы перед входом на вокзал показывали без пятнадцати минут шесть. Солнце только что взошло над крышами домов, залив улицу тёплым светом. Погруженный в свои мысли, я представлял себе, как встаёт моя мама и готовится к моему приезду. Через четыре часа она будет встречать мня на станции Волосянка. Оттуда было тридцать минут хода к селу. Дома она приготовит завтрак: горячее какао, хлеб с маслом или деруны, может даже жареную куриную ляжку, которые она часто готовила летом нашим гостям. Однако я понимал, что мечта про такой завтрак совсем призрачна, потому что теперь не было ни какао, ни яиц, ни масла, а я был такой голодный, что был бы рад и стакану молока с куском хлеба.

Военные отряды всё ехали и ехали, а рядом собиралось всё больше и больше народу, который хотел перейти на другую сторону площади. У меня было чувство, что вроде я стою среди опечаленных - никто и словом не перемолвится, каждый как и я, замкнувшись в себе, всматривался перед собой невидящим взглядом. Из моего воображения даже исчез образ яичницы с жареной картошкой.

Пустоту заполнило всё более усиливающееся гудение. Я поднял глаза вверх и увидел три самолёта. Я подумал что это советские Ил-2. Эти были похожи на кресты, жужжащие в воздухе. К удивлению, когда они пролетали над станцией, звук их моторов внезапно прекратился - так, вроде они зависли в воздухе. Затем один за одним они наклонили свои носы и понеслись как ласточки вниз.

Оглушительный рёв разорвал тишину. Через мгновение прогремел взрыв. В воздух поднялась туча обломков и дыма. Солдаты искали укрытие. Ошалевшие кони ржали и становились на дыбы, как бешенные. Танки загорелись. Пешеходы разбегались. Я спрятался под припаркованным трамваем.

Вскоре по станции прокатилась вторая, а затем третья волна взрывов. Не в состоянии бороться с любопытством, я высунул голову, чтобы посмотреть на улетающие самолёты. Мне показалось, что на их крыльях были изображены чёрные кресты.

Волны взрывов в разных частях города разбудили, наверное, всех и каждого. По дороге со станции домой я видел перепуганные, ошеломлённые лица в окнах - люди не знали чего ожидать.

Я был единственным на узкой улочке. Какой-то мужчина открыл окно и заметив меня, спросил о том, что интересовало всех: «Что творится?» В его голосе было больше тревоги, чем интереса. Я конечно не знал, но рассказал ему про налёт на железнодорожную станцию. Одно крыло вокзала сравняло с землёй.

Он выругался, а потом настойчиво повторил свой вопрос: «Что, чёрт возьми, происходит? Радио поёт песни так, словно ничего не происходит. Погоди-ка, сейчас будут новости».

Он поставил радио на подоконник, одну пару наушников дал мне, вторую взял себе. В моих ушах зазвучала «Катюша» - песня о девушке, которая встречает на берегу речки юношу и предлагает ему любить не её, а «социалистическую родину». Слова песни, конечно, не были поэтическими, но мелодия была навязчивой. Слушая её, я поймал себя на том, что непроизвольно подпеваю.

Затем были новости, обыкновенные ежедневные новости. Про важные решения ЦК КП; про успехи стахановского движения; про прогресс в свиноводстве, которого достигла какая-то свинарка. Наконец, про «радостную реакцию советских людей» на призыв товарища Сталина «удвоить усилия в построении будущего». По радио было всё нормально.

В своей квартире пан Коваль, одетый в халат, прикипел к своему коротковолновому радиоприёмнику. Он крутил ручку туда-сюда. Интересно, где он прятал тот приёмник? Ведь русские прибыв во Львов, приказали сдать все коротковолновики. Тех, кто этого не сделает, они будут считать шпионами и соответственно наказывать.

Проверив провода, пан Коваль снова принялся медленно крутить ручку. Я смотрел как стрелка медленно двигалась по шкале с названиями европейских столиц. Слышно было только хриплый, урчащий треск. Когда указатель приблизился к Берлину, скрип и дребезжание усилились, и вдруг послышался чёткий голос: «Deutscher Rundfunk, Berlin, den 22 Juni 1941, 8 Uhr Morgens. Sondermeldung». К моему удивлению, школьных знаний немецкого было достаточно, чтобы понять: «Немецкое радио, Берлин, 22 июня, 1941, 8 часов утра, Спецвыпуск».

Лицо пана Коваля просветлело. В глазах вспыхнули искорки. Он глянул на меня, словно говорил: «Видишь, я добился своего!» Приложил указательный палец к губам - мол: молчи. Когда начались новости, я хотел похвастаться перед паном Ковалем своими знаниями немецкого языка, но уже во втором предложении споткнулся на слове «Барбаросса». Это имя для меня никак не вязалось с новостями. Впервые я услышал его на уроке истории. Припоминаю, учитель рассказывал про германского короля, который стал где-то в XII столетии императором Священной Римской империи. Из-за цвета бороды его назвали «Барбаросса» - от итальянского «рыжебородый». Тот учитель был такой смешной - говорил, что Священная Римская империя была ни священной, ни империей.