В это мгновение я представил маму с соседками на вечёрках в большой комнате. В нашем селе был обычай - зимними вечерами женщины собирались и вместе пряли. Мужья при этом не присутствовали, а мы, дети, блаженствовали. Женщины, каждая держа свою кудель, сидели вокруг тёплой печки, моя мать посередине, и пряли.

Они пряли при тусклом свете керосиновой лампы и пели. Печальные песни они пел так, что за душу брало, радостные - весело, но не громко. Когда мне было лет шесть-семь, мне запала в душу песня о сиротке, над которой издевалась мачеха, а потом прилетели ангелы и забрали её на небо к маме. Я представил себе, как эта сиротка летит рядом с двумя ангелами и исчезает на небесах. Я радовался за неё и был счастлив, что моя мама - рядом. Я наслаждался, глядя, как она сидит на лавке, прислонившись к печи спиной, прядёт нить, вращая веретено, и поёт. Её голос сливался с голосами других женщин в мелодии печали и радости, любви и жалости, ангельской нежности.

Вспоминая это, я был счастлив за Богдана и одновременно раздумывал, когда бы мне поехать к маме в Явору. Самое лучше, на Пасху. К тому времени отрастут мои волосы, спрятав следы Лонцьки и Монтелюпы.

Богдан медленно оживал. Сначала он только ел и спал. Через две недели он уже взялся за шахматы. Когда мы расставляли фигуры, он рассказывал о событиях после моего отъезда.

Оклемавшись в госпитале, он с удивлением узнал, что меня освободили и его имя тоже было в списке освобождённых. Вернувшись в Монтелюпу, он увидел в нашей камере новых заключённых, обвиняемых в причастности к АК [31]– польской подпольной организации. Наших накануне через несколько дней перевели в Аушвиц. Единственное, что осталось в камере от нас на память, - это Мадонна Полковника. Её привлекательные формы не могли пройти мимо внимания новых заключённых.

Как и меня, в один прекрасный день его вызвали на первый этаж, в комнату для допросов, чтобы подписать документ, что по прибытию во Львов он сразу зарегистрируется в местном отделении полиции. Выйдя из Монтелюпы, он нашёл Комитет Красного Креста. Там ему дали зимнюю одежду, еду и деньги на билет.

Как-то Богдан спросил меня о Сенаторе. Мы рассмеялись, вспомнив свои безуспешные попытки рассмотреть его таинственный «женский орган». Как немало и других удивительных историй человечества, тот «женский орган» стал феноменом, разгадку которого знают разве что вши.

Занимаясь стиркой, пани Боцюркив попросила меня пойти на чердак и поискать там что-нибудь на продажу. Перебирая там хлам, я увидел коробочку з различными безделушками. Среди них были коралловые бусы. Пани Боцюркив попросила меня их продать.

За квартал от Краковской площади я увидел, что народ разбегается кто куда. Не зная что случилось, я спросил про это у женщины, которая стояла на пороге дома напротив Оперного.

– Ничего особенного, просто lapanka, [32]– ответила она на польском языке.
– Скоро всё окончиться.

Пани Боцюркив предупреждала меня об этом, когда я первый раз пошёл на Краковскую. Она говорила, что немецкая полиция с помощью «чёрных» время от времени делает налёты на площадь и конфисковывает самые лучшие товары, в частности водку и сигареты. Цена водки была выше чем масла и сахара. После этого ограбленный базар оставляли в покое, а некоторые конфискованные товары к утру снова появлялись в продаже.

Теперь я видел это всё собственными глазами. Вскоре люди начали возвращаться. Женщина, с которой я разговаривал, сказала: «Ну, теперь безопасно». Я пошёл с ней на площадь.

Ей по всей видимости, было лет тридцать, хотя её лицо говорило о более зрелой женщине. Теперь чёрный свитер под шею облегал её тело, а красная юбка до колен подчёркивала её тонкую талию и пышные бёдра. Она чем-то напоминала мне блондинку из Лонцьки, хотя её волосы были темнее, а обувь была коричневой на высоких каблуках. Блондинка же носила сапоги для верховой езды, а светлые волосы опускались ей на плечи.

Когда мы пришли на площадь, она спросила: «Что ты продаёшь? Что-то не вижу, чтобы ты что-то нёс».

Она ничего и не могла видеть, я же положил кораллы в нагрудный карман. Пани Боцюркив говорила, чтобы я держал их при себе и показывал только женщинам, потому что вокруг много воров, которые могут просто выхватить из рук и исчезнуть в толпе. Я вытянул свой товар.

– Кораллы!
– вскрикнула она.
– Гадалка говорила, что кораллы принесут мне счастье.

Не успел я и промолвить слово, как она уже примеряла их. Потом вынула из сумочки зеркальце и давай любоваться собой. Лицо её засияло. Кораллы сделали его нежнее, как будто целомудреннее.

– Сколько ты за них хочешь?

– А сколько дадите?

Она полезла в кошелёк и вынула горсть банкнот.

– Хватит?
– спросила она.

Я пересчитал. Там было вдвое больше, чем просила пани Боцюркив.

Я поблагодарил и хотел было уходить, как она сказала:

– Мне может понадобиться такой юноша, как ты. Как тебя зовут?

– Михаил, а вас?

– Стася, - сказала она и протянула для пожатия руку.
– Пошли со мной, покажу что ты сможешь сделать для меня.

Эта просьба вызвала у меня подозрение, но я всё-таки пошёл. Она жила на первом этаже дома, на пороге которого я её встретил. Миновав небольшой коридор, мы зашли направо в комнату.