– Как вам вид? – спрашивает мой муж.

– Лучший на острове, – объявляет Пенни и цокает языком. – У нас всегда все самое лучшее.

Пенни, 16:16

Обалдеть. Просто обалдеть. Понятия не имею, что за игру ведет Элоиза, но мне за нее ужасно стыдно. Будто наблюдаешь за человеком, который в первый раз встал на коньки. Меня разбирает смех, и я стараюсь не смотреть в ее сторону: боюсь не сдержаться. Могу поспорить, что Кев чувствует то же самое. Пытаясь отвлечь наше внимание, он показывает на пляж, где рыбак вытаскивает улов. Скотт стискивает челюсти, а горлышко бутылки сжимает так, будто хочет ее задушить. Вот бедняга.

Ладно бы белый полупрозрачный верх купальника, который демонстрирует фальшиво-округлую грудь и торчащие соски, которые, как я предполагаю, тоже сделаны из пластика. Вдобавок над копчиком у нее большая выцветшая татуировка в виде бабочки, и все мы понимаем, что это значит: она любит, когда мужчина сзади. Но вот низ купальника, стринги из одних веревочек, это уже слишком. Мы же не на Ибице, вертится у меня на языке, пробивается сквозь улыбку. На острове предполагается семейный отдых.

– Хотите искупаться? – спрашиваю я, подливая Кеву шампанского. И не могу удержаться от замечания: – Если честно, я порядком замерзла.

– Думаю, я бы окунулась, – подает голос Элоиза с табурета.

Она елозит голой задницей по алюминию; видимо, именно от этого у нее вся кожа в мурашках. Ей холодно. Надела бы рубашку. Беру руку Кева и оборачиваю вокруг себя, откидываюсь спиной ему на грудь. Как же мне с ним повезло.

– Возьми Коко, – бросает Скотт Элоизе, даже не глядя на нее. И он не просит: приказывает. Кев никогда не говорит со мной таким тоном.

– Дай ей хотя бы допить, – в шутку отчитываю Скотта.

У нас с ним всегда такие отношения. Близкие и дружеские. К жене Скотт обращается как к чужой. А мне улыбается.

Слышу, как Бретт и Сэл зовут нас, и встаю, чтобы встретить их. Больше не могу оставаться на балконе с Элоизой, хотя не удивлюсь, если с Сэл она подружится. Они обе блондинки, обе загорелые, обе думают лишь про губки и реснички. Единственная разница в том, что Сэл двадцать. Ей не нужно стараться, чтобы выглядеть молодо и привлекательно. Обнимаю ее стройную фигурку и чувствую себя старшей сестрой. От нее пахнет кофейней и парфюмерным магазином. Говорю ей, чтобы налила себе шампанского.

На кухне я достаю фрикадельки из духовки и краем глаза слежу за реакцией Элоизы на Сэл. Интересно, она будет улыбаться и неуверенно рассматривать девушку с головы до ног? Или станет следить, как Скотт глазеет на Сэл? На Сэл тесные рваные шорты и топ из струящейся ткани в цветочек. Волосы собраны в пучок, и видно, что верх ее розового купальника развязан. Она пожимает руку Скотту и наливает себе шампанского, для чего ей приходится наклониться прямо перед Скоттом. Элоиза это замечает и смотрит на мужа. Я не могу сдержать смех и прикрываюсь кухонным полотенцем. Есть что-то забавное в неуверенных женщинах. Едва на горизонте появляется симпатичная девушка, они начинают дрожать, как хрустальные бокалы на подносе, готовые вот-вот разбиться.

Невероятно красивые, прозрачные и пустые. Надеюсь только, что Рози не вернется, пока гости не уйдут.

Дочь меня ненавидит. Разумеется, она имеет на это право. Но в прошлом году, когда у Кева был ужин с коллегами, куда пришли Скотт с Элоизой, Рози бросилась к Элоизе на шею, как к родственнице, хотя по факту они едва знали друг друга, и начала нахваливать накладные волосы, маникюр, кольцо с бриллиантом, дизайнерские туфли, а та с готовностью демонстрировала все это, словно нуждалась в еще большем одобрении шестнадцатилетней Рози, и тогда мне ужасно хотелось, чтобы они держались друг от друга подальше. С тех пор ничего не изменилось.

Она фальшивая мать, а я настоящая, но Рози не видит разницы.

Одержимость Элоизой – способ дочери наказать меня за свое детство, и, должна признать, он работает. Хоть медаль выдавай за прицельное наказание.

Поэтому, когда Рози с ведерком картошки фри и сливочным мороженым входит в дом и сразу бросается к Элоизе, я едва сдерживаюсь, чтобы не сделать ей замечание. Швырнув рулет на колени Эдмунда, Рози в приступе гнева уехала на велосипеде, и я пытаюсь понять, где она была три часа. Скорее всего, в универмаге. Сидела в телефоне. Ела всякую гадость. Но восторженная реакция на Элоизу выводит меня из себя, и я хватаю дочку за руку.

– Хорошо покаталась? – спрашиваю я и приглаживаю ей волосы.

Она сбрасывает мою ладонь, игнорируя вопрос, и тут в поле ее зрения попадает Леви, который сидит на диване в наушниках. Рози закидывает в рот кусочек картофеля и облизывает палец, будто леденец, и я невольно отвожу взгляд, вспомнив, что нужно переложить фрикадельки на блюдо.

– Прокатимся? – спрашивает она Леви.

– Что?

Рози смеется:

– Вытащи наушники.

– Что? – переспрашивает Леви.

Голос у него ломается. Мальчик то басит, как взрослый мужчина, то срывается на фальцет. Это отбивает у Рози интерес, хотя она старательно продолжает игнорировать меня. Но с ней я давно научилась делать вид, будто мне безразлично.

– Поехали к заливу поплаваем, – предлагает Рози.

Леви собирается встать, но тут его младшая сестренка Коко вырывает у Эдмунда из рук планшет. Эдди начинает плакать.

Бросаю фрикадельки, подхожу к нему и присаживаюсь рядом.

– Солнышко, ты в порядке? – Потом сердито смотрю на Коко и твердо говорю: – Нет.

Девочка даже ухом не ведет.

– Она вечно дерется! – кричит Эдди; кулаки у него сжаты, зубы оскалены.

Я не знаю таких эмоций, такого гнева, хотя у сына подобные вспышки уже становятся привычными и пугают. Ненавижу в нем то, что досталось не от меня. Торчащие уши. Черные как смоль волосы. Эдмунд смахивает с кофейного столика стопку журналов, а Коко смотрит на него и моргает. Хочется дать ей пощечину. Она таращится на моего сына, как на идиота.