Более либеральный «Голос» был осторожнее в оценках, но старался связать события воедино:

«…Нельзя не заметить странного совпадения, которое ускользнуло от внимания наших коллег. Грандиозному обвалу акций предшествовала скандальная публикация в лондонском „Колоколе“ г-на Герцена. Почти одновременно с этим в трагической дуэли погибает один из ключевых директоров Общества, барон д’Онкло. И вот спустя всего несколько дней неизвестные силы обрушивают рынок. Неужели мы являемся свидетелями планомерной войны, объявленной неизвестными силами французскому правлению Общества?..»

А финансовые «Биржевые ведомости» и вовсе погрузились в истерику, пестря догадками:

«Кто стоит за атакой? Консорциум обиженных русских купцов, уставших от засилья иностранцев? Тень венских Ротшильдов, решивших увеличить свое влияние? Или это тонкая интрига самого английского правительства, желающего ослабить французский капитал в России?..»

Я читал эти строки и усмехался. Они видели дым, но не могли разглядеть того, кто разжег огонь. Мое имя нигде не фигурировало. Имя Кокорева — тоже. Тайна, окружавшая нападавших, пугала рынок гораздо сильнее, чем любая открытая атака. Я оставался призраком, и это было главным.

Я как раз заканчивал просматривать последнюю газету, когда в дверь моего номера постучали. Это был не вежливый стук гостиничной прислуги и не торопливый — Изи. Это были три коротких, твердых, не терпящих возражений удара.

Я открыл.

На пороге стоял флигель-адъютант великого князя, которого я видел во дворце. Но на этот раз он был не один. За его спиной в коридоре застыли четыре человека, при виде которых у меня похолодело внутри. Четыре казака Лейб-гвардии Собственного Его Императорского Величества конвоя.

Высокие, широкоплечие, в своих черкесках с серебряными газырями, в высоких папахах, они стояли неподвижно, как изваяния. Их суровые, обветренные лица были бесстрастны, но руки в перчатках лежали на рукоятях шашек. Их молчаливое присутствие в тихом коридоре роскошной петербургской гостиницы было более красноречиво, чем любая угроза. Мне было просто некуда деться.

— Господин Тарановский? — спросил адъютант, и его голос на фоне молчаливых гигантов за спиной прозвучал особенно сухо и официально.

— К вашим услугам, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул.

— Его императорское высочество великий князь Константин Николаевич требует вашего немедленного присутствия в Мраморном дворце.

Это был не вызов и не приглашение. Это был приказ, подкрепленный присутствием четырех лучших гвардейцев империи. Моя анонимность не просто закончилась. За мной пришли.

— Прошу дать мне пару минут, чтобы собраться и не ударить в грязь лицом перед великим князем Константином Николаевичем.

Адъютант смерил меня холодным взглядом и коротко кивнул.

— Его высочество ожидает. У вас десять минут на сборы.

С этими словами он отступил на шаг, а казаки за его спиной остались стоять неподвижной, угрожающей стеной. Я молча закрыл дверь, отрезая себя от их тяжелого присутствия.

На мгновение прислонился спиной к прохладному дереву, прислушиваясь к гулкому стуку собственного сердца. Итак, игра окончена. Меня вычислили. Но что это значит?

Я подошел к окну и посмотрел на суетливую улицу внизу. Мысли в голове работали быстро и четко, отсекая панику и оставляя лишь холодный расчет.

«Четыре конвойных казака… флигель-адъютант… Они демонстрируют силу. Значит, напуганы и злы. Но это „приглашение на разговор“, а не приказ об аресте. Раз приглашают говорить, значит, не все так плохо. В ином случае уже тащили бы в кутузку без всяких церемоний. Они не знают, что делать, и хотят понять. Это не казнь, это допрос. А значит, у меня есть шанс провести свою игру».

Успокоив себя этим логическим выводом, я повернулся и направился к гардеробу. Сейчас, в предстоящей битве, моим главным доспехом и оружием будет не револьвер, а внешний вид. Вид человека, абсолютно уверенного в своем статусе и правоте.

Я не спешил. Методично, шаг за шагом, я готовился, словно солдат, чистящий оружие перед боем. Сменил сорочку на самую белоснежную, с туго накрахмаленным воротничком. Долго, с придирчивой точностью, вязал сложный узел галстука.

Затем сел в кресло, взял щетку и лично принялся чистить свои туфли до зеркального, ослепительного блеска. Этот монотонный, спокойное действие окончательно привело мысли в порядок, смыв остатки тревоги и оставив лишь холодную, кристальную ясность.

Когда я снова открыл дверь, адъютант и казаки увидели перед собой другого человека. Не растерянного, выдернутого из номера, а безупречно одетого, собранного и абсолютно спокойного дворянина. Я сдержанно кивнул адъютанту, и мы молча направились к выходу.