Если он сбежал из города, чтобы избежать проблем с законом, и оставил свою беременную невесту разбираться с обломками, то в его планы, скорее всего, входило исчезнуть навсегда.

Бросив при этом свою дочь.

Я снова поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Харлоу, и она словно читает мои мысли. Тихо, но со стальной решимостью она произносит: — Скатертью дорога.

— Esatto20! — соглашается моя мама по-итальянски, затем сплевывает на пол, чтобы подчеркнуть свое презрение.

Я бы сказала, что хуже этого месяца быть не могло, но до его окончания еще несколько дней.

— Извини, я отойду на минутку. Я встаю и иду в гостиную, жестом приглашая маму и Харлоу присоединиться ко мне. Когда мы оказываемся вне пределов слышимости, я покорно поворачиваюсь к ним.

— Я уверена, вы уже знаете, что я собираюсь сказать.

Они смотрят друг на друга. Моя мать приподнимает брови. Харлоу пожимает плечами. Мама кладет руку ей на плечо, и Харлоу вздыхает, кивая.

Их безмолвный разговор окончен, и мама поворачивается ко мне.

— Я не собираюсь освобождать комнату для нее. Она спит на диване. — Настаивает Харлоу, — И не носит мою одежду.

— Никто не будет носить чужую одежду. Это временно. Завтра мы найдем ей пристанище.

Мы втроем возвращаемся на кухню и стоим бок о бок перед столом, глядя на трогательную картину, которую представляет собой Бриттани, склонившаяся над своей кружкой и тихо плачущая.

И тут я понимаю, что никогда не стану болотной ведьмой своей мечты. Эта крутая сучка уже превратила бы эту девушку в одноногую козу и зажарила бы ее на вертеле на ужин.

С глубоким осознанием полной нелепости жизни я смотрю на беременную молодую невесту моего бывшего мужа, девушку, которая разрушила мой брак и мой дом, у которой нет здравого смысла, которым Бог наделил даже блоху, и которую Он, очевидно, поставил на моем пути, чтобы испытать мои терпение и внешние границы моего здравомыслия.

Тогда я говорю ей: — Хорошо. Ты можешь остаться здесь на ночь. Утром мы что-нибудь придумаем.

41

СОФИЯ

К тому времени, как я засыпаю, рассвет уже пробивается сквозь задернутые шторы в моей спальне, превращая тени в комнате из угольно-серых в жемчужно-серые. Я отдыхаю всего час или около того, прежде чем зазвенит будильник, приводя меня в сознание с точностью удара кувалдой по черепу.

Я хлопаю по прикроватной тумбочке, пока шум не стихает, а потом лежу, уставившись в потолок, сердце бешено колотится, во рту пересыхает. Мое тело чувствует себя так, словно его переехал грузовик, но мой разум уже прокручивает в голове заявления об увольнении, плачущее лицо Бриттани, исчезновение Ника и тысячи связанных со всем этим последствий.

Я встаю, принимаю душ и одеваюсь движениями зомби. Спускаясь по лестнице, я не успеваю как следует приспособиться к своей новой реальности, как она хлещет меня по лицу.

Бриттани сидит за моим кухонным столом и с довольным видом ест яичницу-болтунью. Напротив нее сидит Харлоу и смотрит на нее из-под опущенных бровей, как кошка, оценивающая нового расшалившегося домашнего щенка. Моя мама стоит у плиты и напевает старинную песню Мадонны «Papa Don’t Preach», песню о незамужней беременной девушке-подростке, которая ищет признания в своем решении оставить ребенка.

— Доброе утро.

Бриттани подпрыгивает, а затем начинает давиться яичницей. Харлоу с надеждой смотрит на нее, прежде чем сдаться и неохотно хлопнуть ее по спине.

— Как раз вовремя! — говорит мама, поворачиваясь со сковородкой в руке. — Я только что приготовила еще яичницы. Садись.

У меня есть два варианта. Я могу либо сорваться с места и сбежать, выбрав, подобно Нику, раствориться в воздухе и никогда больше не показываться на глаза – очень привлекательный вариант, – либо я могу поступить так, как мне велят, и сесть за стол со своей дочерью и ее злой мачехой. Почти злой мачехой.

Нам придется придумать для нее другое прозвище.

Слишком уставшая, чтобы убегать, я сажусь на стул напротив Бриттани и размышляю, не слишком ли рано сейчас, чтобы начинать пить.

Мама ставит передо мной тарелку и накладывает на нее горку яиц. Вернувшись к плите, она убирает сковороду и, танцуя, подходит к тостеру. Кладет два ломтика пшеничного хлеба и оборачивается с милой улыбкой, которая сразу же вызывает у меня подозрения.

Если она подсыпала крысиный яд в яйца Бриттани, я не уверена на сто процентов, буду ли я ругать ее или дам пять. На данный момент может быть и то, и другое.