— Сергей Георгиевич, теперь нет смысла привлекать его за изнасилование, — сказал Леденцов.

— Да, он наказан.

— Интересно, кто бы это мог его кастрировать?

— Боря, не имею представления.

— А я не имею представления, где его искать.

— Если ты и найдешь, расследовать я не стану.

— Сергей Георгиевич, да мне век не найти.

Пусть чаша весов Фемиды уравняется. Я не знаю, есть ли Бог, но не пойму, почему атеисты радуются, что его нет. Плакать же надо: нет Бога, нет и справедливости. Остается только милиция с прокуратурой, да суд.

Когда я уходил, то услышал, как майор Леденцов утешал мать: в Испании дело было хуже — женщины кастрировали насильника осколками бутылки.

Людям нравится слушать рассказы путешественников, геологов, врачей, летчиков… Их работа богата историями. Но они несравнимы с историями следователя, который набит ими, как рюкзак туриста. Набит-то набит, да не всякую откроешь людям. Вот и сейчас думаю, надо ли рассказывать то, чего сам не понял…

Мне позвонил Володька Армянцев, с которым мы в юности бродили по сопкам Приморского края в качестве шурфовщиков геологической партии. Иногда мы перезванивались. Обменявшись словами о житье-бытье, Володька попросил:

— Ты можешь поговорить с одной женщиной?

— Криминал?

— Нет, ей нужен человек с жизненным опытом, психолог и юрист в одном лице.

— Это я, — пришлось мне хихикнуть.

— Завтра можно?

— Лучше к концу дня…

Завтра к концу дня этот разговор я забыл, но женщина появилась, выждав когда кабинет опустеет:

— Я от Володи Армянцева.

— A-а, садитесь.

Женщина лет сорока, в какой-то модной накидке светло-бежевого цвета. На груди желтели два ряда деревянных полированных бус, похожих на крупный янтарь. Главное, волосы: они тяжело висели по бокам головы, закрывая уши, щеки и прямо-таки упирались в плечи черными жесткими потоками. При этой накидке, с бусами да волосами, лицо, мне казалось, уже не имеет значения. Но оно было, лицо: остренький ненавязчивый носик, аккуратные кукольные губки и глаза… А вот глаза вроде бы не ее: голубые, светлые, как бы рвущиеся из сплетенного мрака волос.

— Матильда, — представилась она.

Разумеется, не Клава и не Маша. Поскольку она не была подследственной, а как бы знакомой, то представился и я:

— Сергей Георгиевич.

— Володя говорит, что вы исключительный психолог, статьи писали…

— По криминальной психологии, — уточнил я.

— Я люблю человека.

— Очень приятно.

— И Андрей меня любит.

— Тоже неплохо.

— Но у него есть жена и четырнадцатилетний сын.

— И что?

— Сергей Георгиевич, как нам быть?

Я улыбнулся, поскольку вышла ошибочка.

— Матильда, разве Армянцев не сказал, что я работаю следователем, а не во Дворце бракосочетаний?

Она повела головой и волосы закрыли все лицо — только светлые глаза смотрели на меня из тьмы.

— Сергей Георгиевич, вам же приходилось сталкиваться с семейными конфликтами?

— Только с теми, которые кончались криминалом.

— Дайте мне совет…

Неужели она считает, что влюбленным можно дать совет? Я, посторонний человек, должен понять то, чего она сама не понимает в самой себе? И неужели она думает, что, получив совет, ему последует? В крайнем случае, поступит наоборот. Впрочем, лицо я официальное и совет надо дать официальный.

— Матильда, вы одиноки и этого Андрея любите, так?

— Да.

— Он вас любит?

— Безумно.

— Соединяйтесь, иначе будете мучиться сами, мучить его жену и ребенка.

Она молчала, не намереваясь вставать. Видимо, совет не подошел. Чтобы дать иной, мне нужно погрузиться в их отношения — в сущности, заняться расследованием этого треугольника. На это у меня не было ни времени, ни возможностей.

— Сергей Георгиевич, жена его не отпускает.

— Ну, убедить, уговорить, обратиться в суд, в конце концов просто уйти к вам…

Женщина смотрела на меня с подозрительной недоверчивостью. И правильно делала. Любовь, как таковую, я к вершинам человеческого духа не относил, впрочем, как и к нравственным. Мне неинтересны фильмы и книги о любви, если только она, любовь, не оборачивалась социальной историей.

— Сергей Георгиевич, она может наколдовать.

— Кто? — не схватил я мысли.

— Жена Андрея.

— Ну, голубушка, это не ко мне, это в церковь.

— Вы рассердились?

— Потому что еще Иван Павлов сказал: «Вообще у нашей публики есть какое-то стремление к туманному и темному».

Она встала. Ее лицо выскользнуло из волосяного плена и одарило меня улыбкой, уж не знаю какой — благодарственной ли, обиженной или сердитой. Я был уверен, что другой встречи меж нами не состоится.

Серийный убийца чуть ли ни ежедневно показывал захоронения трупов, и мы с оперативниками искали эти места, откапывали, вытаскивали и паковали. Приходилось ездить в город, приходилось вызывать технику, приходилось приглашать аквалангистов… Замотан я был до бессилья.

И как-то, случайно оказавшись в собственном кабинете, расслабился на стуле и сидел на нем — нет, висел, — как пустой мешок. Не то очки запотели, не то задремал… Когда открыл глаза, то увидел посреди кабинета бесшумную женщину. Все-таки я протер очки…