— В моем сне она была без младенца…

— Не важно. Вот, собственно, и все. Наверно, пора уже подумать о потомстве… — Он вдруг сделался грустным и очень уставшим.

— Родька, ты прямо как Фрейд! Тебе действительно надо кончать бороться с наркоманами и браться за психоанализ. Это твое призвание. Конечно, бабушка растолковала бы все по-своему, но ты, как никогда, оказался близок к истине.

— Наверно, ты делала аборт, — произнес он в задумчивости, но тут же спохватился: — Извини! Просто психоанализ очень похож на детектив, ужасно увлекателен и требует дальнейшего расследования. Я пойду к себе, ладно?

Она пожелала брату счастливых сновидений и поцеловала его в лоб.

В своей комнате Родион первым делом поставил кассету с «Нирваной». Сел за круглый, письменный стол из дуба, купленный Аидой на Рождество для любимого брата. Попробовал начеркать на листе бумаги несколько слов по-немецки, но язык, который учил в школе и в институте оказался забыт. Полез в шкаф за русско-немецким словарем.

Когда учился в Алма-Ате не любил писать писем, а посылал каждый месяц родителям открытки, исписанные мелким, неразборчивым почерком, который могла расшифровать лишь маленькая Аида. Открытки получались преглупейшего содержания: сдал такой-то зачет, купил себе кроссовки, записался в такую-то секцию и так далее. Патимат гордилась сыном, а папаша неплохо «доился», посылал студенту деньги, и Родион их обычно проматывал за один день с друзьями в кабаке. Однажды он написал, что у него не ладится с языком, и он никак не может сдать зачет строгому, придирчивому преподавателю. Аида училась в третьем классе обыкновенной школы. В классе у них было двенадцать немцев, и когда у всех заканчивались занятия, они оставались еще на один урок, под названием «Родная речь».

— Я тоже хочу остаться, — заявила она как-то классной руководительнице.

— Тебе не положено.

— Почему?

— Потому что они — немцы, а ты — русская.

— Я останусь, — твердо решила девочка, и та почему-то не посмела ей возразить, только пожала плечами.

Немцы смотрели на нее, как на заблудшую овечку, примкнувшую к стаду благородных антилоп. Учительница немецкого спросила:

— Ты — новенькая?

— Нет, я учусь в этом классе, меня зовут Аида Петрова.

— У тебя мама — немка?

— Нет, я просто хочу послушать.

— Что послушать?

— Вашу родную речь…

Класс взорвался смехом, но учительница подняла руку вверх, и снова установилась тишина.

— В пятом классе у вас будет предмет «Иностранный язык», и ты сможешь выбрать немецкий, — здраво рассудила она.

— Я просто хочу послушать.

Строгие, холодные глаза учительницы встретились с пылающим взглядом девочки, и учительница, славившаяся своей несгибаемостью и бескомпромиссностью, ухмыльнувшись, произнесла:

— Что ж, послушай…

Она «послушала» два урока. Откопала в кладовке старые учебники немецкого, по которым учился Родион. И на третьем уроке подняла руку.

Больше над ней никто не смеялся.

Приехавшему на зимние каникулы Родиону она заявила, что будет с ним общаться исключительно по-немецки, и пусть он только попробует не сдать зачет.

Каждый день девятилетняя Аида усаживала за уроки своего девятнадцатилетнего братца. Они читали вслух книги, которыми с ней делились сверстники из немецкой группы. Обалдевший Родя без конца повторял:

— Во время войны ты была бы разведчицей. Наверно, готовишься в шпионки, а?

Зачет он благополучно сдал и прислал из Алма-Аты ей в подарок «Фауста» на немецком, роскошно изданного в конце прошлого столетия. Книгу купил на папины деньги.

И сейчас, с помощью словаря, он пытался написать Аиде письмо своим мелким, неразборчивым почерком.

«Я жил иллюзиями, а наше время этого не прощает… Я родился в другой стране и в другую эпоху и до сих пор не приспособился к переменам… Я долго учился в институте, а потом долго переучивался, и все это было бесполезно. Как врач, я не многим помог, а последний год работы в наркологической клинике показал всю мою некомпетентность и даже беспомощность. Поэтому моя частная практика, да еще в Москве, — это всего лишь новая иллюзия. Я чувствую себя лишним, ненужным… Иногда мне удавалось скрыться от действительности за чтением книг. Это были самые счастливые, самые полноценные минуты моей жизни. Боже мой, сколько удовольствия мне доставили Гоголь и Достоевский, Диккенс и Пруст, Цао Сюэцинь и Шолом-Алейхем! Но и книги — это тоже иллюзия, но это, наверно, к лучшему. Что я передал бы своим детям? Беспомощность, бесполезность или, может быть, иллюзии?.. Ты всегда презирала слабых людей. Но почему-то много и долго возилась со мной. Однажды я предал тебя и, возможно, способен на новое предательство… Ты правильно сделала, что убила Алену. Таким, как мы, не стоит»…

Родион не дописал фразы.

Внизу: «Извини за плохую немецкую орфографию, я ведь все-таки не вундеркинд. Твой любящий брат».

Еще ниже по-русски: «Мама, если можешь, прости».

Он достал из шкафа цветастый галстук, тоже подаренный сестрой, но так ни разу и не одеванный. Никогда не следил за своим гардеробом. Оболочка — ничто, но кое-что все же пригодилось. Включил старинную люстру. Ее первую покупку в новую квартиру, приобретенную наспех в ближайшем антикварном. Ведь брату нужен был источник света!

Некоторое время стоял в оцепенении, смотрел, как ко-лышатся хрустальные подвески на люстре, отливая всеми цветами радуги, как отбрасывают радужные блики на бархатные обои и книжный шкаф.

На стол, где лежало его последнее письмо, он поставил стул в стиле ампир.

Это случилось в самом конце лета девяносто девятого года. Родиона похоронили рядом с бабушкой. Отец приехал как раз к похоронам. Он поселился в комнате Роди, несмотря на то, что ему предлагали другие комнаты. Он приехал не один, а со своей маленькой дочкой Дуняшей. Девочка впервые оказалась в таком большом городе и впервые видела покойника, поэтому не отходила ни на шаг от отца и всех сторонилась.