Можно было, конечно, просто бегать по улицам и лечить каждого встречного калеку бесплатно. Но на что тогда жить? Проклятие не отменяло банального голода. Бандиты давали денег, но каким путем они сами зарабатывали деньги — все прекрасно знают. А мне такой подход претил.

Нет, мне нужно было совмещать полезное с полезным — получать и Живу, и зарплату.

И вот я здесь. В самой элитной клинике города, в центре паутины интриг. Один паук, Морозов, пытается меня изолировать и изучить. Другой, Сомов, — использовать как фигуру в своей игре. Что ж, поиграем. Но по моим правилам.

Одно я знал точно — завтра в шесть утра я буду в терапии. Доступ к живым пациентам был сейчас важнее любых политических игр начальства.

В кабинете главврача клиники «Белый Покров» всё кричало о власти, статусе и контроле.

Воздух был пропитан запахом дорогой кожи, полированного дерева и едва уловимым ароматом озона от работающих магических артефактов. Тяжёлые тёмно-зелёные портьеры были плотно задёрнуты, но сквозь узкие щели деревянных жалюзи пробивались утренние солнечные лучи.

Пётр Александрович Сомов сидел на стуле для посетителей и, несмотря на свой высокий пост, чувствовал себя именно так — посетителем. Как на допросе. Он сидел идеально прямо, положив руки на колени, и смотрел на человека за столом.

Александр Борисович Морозов, главврач и фактический правитель этой медицинской империи, медленно, с ленцой сытого хищника, откинулся в своём огромном кресле из чёрной кожи. Кресло не скрипнуло. Оно издало дорогой, приглушённый вздох. Морозов сцепил тонкие, аристократические пальцы в замок и поверх них изучал своего подчинённого.

— Феохромоцитома? — его голос был спокойным, почти бархатным, но от этого не менее опасным. — Интересно. Очень интересно. И вы говорите, он диагностировал это по годичным анализам? Во время острого гипертонического криза?

— Именно так, Александр Борисович, — подтвердил Сомов, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более уверенно. — Я всё проверил лично. Диагноз безупречен. Я принял решение взять его к себе в отделение по совместительству. Такой талант нельзя закапывать в морге.

Морозов улыбнулся. Улыбка была холодной, как скальпель хирурга.

— Принял решение? — повторил он, смакуя каждое слово, словно пробовал на вкус дорогое, но слегка горчащее вино. — Какая похвальная самостоятельность, Пётр Александрович. Почти… самоуверенность.

Сомов почувствовал, как воротник рубашки внезапно стал тесным.

— Я действовал исключительно в интересах клиники, Александр Борисович. Талант…

— Талант, талант… — Морозов прервал его лёгким, усталым вздохом. — Таланты приходят и уходят. А порядок и дисциплина — это то, на чём держится «Белый Покров». Или вы считаете иначе? Я лично распределил Пирогова в патологоанатомическое отделение. Это было административное решение, основанное на ряде факторов. А вы его отменяете.

— Я не отменял, а предложил компромисс, — попытался возразить Сомов.

— Вы полагали, — Морозов плавно встал, обошёл свой массивный стол и подошёл к окну. Он стоял спиной к Сомову, глядя на утреннюю Москву. — Знаете, что я полагаю, Пётр Александрович? Я полагаю, что заведующий отделением должен согласовывать подобные кадровые решения с руководством. Особенно когда речь идёт о столь неоднозначном сотруднике.

Сомов напрягся.

— Александр Борисович, я не думал…

— Вот именно — не думали, — Морозов всё так же стоял у окна. — Но я не мелочный человек. Пусть работает. На ваших условиях.

Сомов едва заметно расслабил плечи. Кажется, буря миновала.

Рано.

— Однако, — Морозов резко повернулся, и его взгляд был жёстким и холодным, как лёд. — Раз вы так самостоятельно принимаете решения, вы и отвечать за них будете. Полностью.

— Что вы имеете в виду?

— О, это просто, — главврач с той же плавной грацией вернулся за свой стол. — Любая ошибка Пирогова — ваша ошибка. Любая жалоба на него от пациента или персонала — жалоба на вас. Врачебная ошибка? Вычет из премии всего вашего отделения. Конфликт с пациентом? Выговор вам лично. Грубое нарушение протокола? Дисциплинарное взыскание с занесением в личное дело. Ваше дело.

Сомов почувствовал, как попался. Морозов не стал запрещать, нет. Это было бы слишком просто и прямолинейно. Он превратил инициативу Сомова в поводок, который теперь был на его собственной шее.

— Но это же… это беспрецедентно!

— Несправедливо? — Морозов изобразил на лице искреннее сочувствие. — Но вы же сами сказали — такой талант! Талантливые люди не делают ошибок, верно? Вы же верите в своего протеже?

Сомов молчал, понимая, что загнан в угол. Любое возражение будет означать, что он сам не уверен в человеке, за которого только что так рьяно вступался.