— Пока точно сказать не могу, Аркадий Викторович, — честно ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал успокаивающе. — Картина нетипичная. Но не волнуйтесь. Мы обязательно разберёмся. Сейчас я назначу вам дополнительные, более углублённые исследования. А пока — кислородная маска. Дышите глубже.

Я вызвал медсестру и распорядился насчёт кислорода. Нужно было делать бронхоскопию — осмотр бронхов изнутри с помощью специального зонда.

И, возможно, биопсию — взять кусочек ткани лёгкого на анализ. Рискованно, учитывая его состояние, но это был единственный способ заглянуть внутрь этого «тумана» и понять, с чем я имею дело. И сделать это нужно было быстро.

Пока медсестра устанавливала маску, я ещё раз просмотрел его анализы на планшете.

Итак, что мы имеем?

Кровь кричит о неспецифическом воспалении — СОЭ и С-реактивный белок зашкаливают. Но при этом посевы крови на бактерии — абсолютно чистые. Значит, это не сепсис.

За последние сутки присоединилась одышка, и я отчётливо слышу крепитацию — характерный хрустящий звук — в нижних отделах лёгких. Рентген показывает диффузное снижение прозрачности по типу «матового стекла». Похоже на атипичную пневмонию, вызванную, например, микоплазмой или легионеллой.

Но есть «но». И этих «но» слишком много. Во-первых, лихорадка у него циклична — температура то подскакивает до сорока, то падает почти до нормы. При классической пневмонии она была бы постоянной.

Во-вторых, как я выяснил из анамнеза, ему уже давали курс мощных антибиотиков до поступления к нам — без малейшего эффекта. Это не инфекция в классическом её понимании.

Это… реакция. Гипериммунный ответ. Его организм не борется с захватчиком, он сходит с ума, атакуя что-то, с чем постоянно контактирует. Что-то, что попадает в него извне. И тут всё сходится.

— Аркадий Викторович, — я подошёл к нему. — Скажите, в архиве, где вы работаете… там очень пыльно?

Он с трудом кивнул, не снимая маски.

— Ужасно, доктор. Вентиляции почти нет. Некоторые стеллажи не разбирали, кажется, со времён императора Павла. Пыль там… вековая.

Из-за маски его голос звучал приглушенно, но слова разобрать удавалось.

— А грибок, плесень на стенах или документах замечали? Чёрные, зеленоватые пятна?

— Да, — его голос под маской звучал глухо. — Этого добра много. Особенно в дальних хранилищах. Пахнет сыростью и тленом.

Я кивнул. Моя рабочая гипотеза укреплялась.

Скорее всего, это какая-то редкая, агрессивная инфекция, возможно, грибковая, подхваченная из архивной пыли. Она не определяется стандартными посевами и устойчива к обычным антибиотикам.

Я открыл его электронную карту и внёс новые назначения.

— Я назначу вам курс системных антимикотиков, — сказал я скорее для медсестры, которая как раз вошла в палату. — И нам нужно будет провести бронхоскопию, чтобы взять образцы непосредственно из лёгких.

Я чувствовал себя как детектив, который по паре незаметных улик вышел на след преступника. Осталось только поймать его за руку.

Пока это не принесло мне ни капли Живы, но дало кое-что другое. Доказательство о том, что я на правильном пути к разгадке этой медицинской тайны.

Я покинул палату Синявина, оставив его на попечение медсестёр и кислородного аппарата.

Теперь — деловая часть программы. Восстановление справедливости.

И, что важнее, получение заслуженной благодарности. Путь в ВИП-крыло, где нежился спасённый мной граф, лежал через центральный, самый оживлённый коридор хирургического отделения.

Именно там, на самом видном месте, мой фамильяр решил устроить представление.

Автоматические двери, гордость клиники, установленные по последнему слову магической техники, вдруг сошли с ума. Они начали открываться и закрываться с бешеной скоростью, издавая отчаянное механическое жужжание и громкое щёлканье, будто кастаньеты великана.

— Что за чертовщина? — взвизгнула пожилая медсестра, прижимая руки к сердцу и едва успев отскочить от норовящих ударить её створок.

На той стороне стоял санитар с каталкой, на которой лежал пациент. Видя происходящее, он не решался пройти.

Мне-то причина была известна. В воздухе у потолочного механизма дверей мелькнула полупрозрачная тень. Нюхль, мой заскучавший фамильяр, висел на датчике движения и с упоением раскачивался на нём, как маятник в часах сумасшедшего часовщика.

— Прекрати немедленно, — мысленно приказал я. — Ты привлекаешь слишком много внимания.

Костяная ящерица на мгновение материализовалась, чтобы я её точно увидел, высунула свой язык и снова исчезла. Откуда у ящерицы язык? Я бы тоже хотел знать ответ на этот вопрос. Похоже, что после ритуала это единственная часть, которую он-таки смог отрастить.