Шрифт:
Меркулов встретил Супруна в дверях кабинета:
– Здравствуй, дружище! Не ждал!
– Здравствуй, Костя!
Они обнялись.
– Что это у тебя под пиджаком? – удивился Меркулов. – Никак, оружие?
– Оно самое, – вытаскивая короткоствольник и рожок, подтвердил Супрун.
– Ну ты даешь… – покачал головой Меркулов. – Рассказывай.
Он внимательно, не перебивая, выслушал рассказ Супруна и, лишь когда тот умолк, спросил:
– Все?
– Вроде все…
– Ты в каких отношениях с Власенко?
– А какие могут быть отношения с прокурором края? Только деловые.
– В бане вместе парились?
– Было.
– Значит, не только деловые. После баньки-то небось пропускали?
– И это бывало.
– Вдвоем?
– Обычно вчетвером. Колесниченко, Макеев, Власенко и я. Подъезжал иной раз и Маркуша.
– Губернатор, прокурор, начальники УВД и ФСБ, ты, главный управленец сельского хозяйства… Вся верхушка края! Я к чему? И парился ты с прокурором, и выпивал, а он на тебя телегу настрочил.
– И по какому поводу?
– Что ты за завод там строишь?
– По изготовлению кормов.
– И кому дорогу перешел?
– Дорогу можно перейти только одной организации – КАКТу. Краевой акционерной компании товаропроизводителей.
– С директором КАКТа знаком?
– Знаком. Тип неприятный.
– Это ты верно подметил, – усмехнулся Меркулов. – Михаил Григорьевич Юсин. Вор в законе. Кличка Муссолини.
– Слыхал, – не удивился Супрун. – Но как-то не верилось…
– Телегу я пока положил под сукно, но со временем она пригодится… Теперь насчет КАКТа. Организация любопытная. И криминальная, очень даже криминальная. Это пока все, что могу тебе сообщить.
– Закурить можно?
– Кури.
– Я к тому, что ты-то не куришь.
– Закуривай. Хоть мужиком в кабинете запахнет… Историю я твою выслушал, Федор, и очень рад, что все обошлось благополучно. Но ты говорил о себе, а мне хотелось бы услышать твое мнение об убийствах Васильева, Скачко, Приходько.
– Мнение у нас с тобой, Костя, одинаковое. Все эти убийства политического характера, убирают претендентов на губернаторский пост. Вспомни Ленина… «Кому это выгодно?»
– Я понимаю, Федор, что самая большая выгода от этого губернатору Колесниченко, но убирает-то их не лично губернатор.
– Значит, его люди.
– Это тоже следует доказать.
– На то ты и зампрокурора страны. Доказывай.
– Работаем, Федя, работаем! И теперь, между прочим, я не просто так задаю вопрос об этих убийствах. Тебе на месте-то виднее. Что, к примеру, люди говорят?
– Не знаю, как у вас, в Москве, а у нас, в крае, молчат люди.
– Слухи-то, вероятно, идут?
– Слухи к делу не пришьешь.
– Ты заговорил, как суконный профессионал, – улыбнулся Меркулов. – А все-таки?
– У людей своих забот полон рот! – Супрун помолчал, сделал несколько затяжек. – Привезли неделю назад в Прохоровку трупы молодых казаков. Из Чечни. Вой стоял по всей станице… Бабы ревели. У мужиков лишь желваки ходили. Привезли пятерых. На следующий день двадцать пять парней в Чечню отправились!
– Ты это к чему?
– К тому, что убили кандидатов, ну и Бог с ними! Поговорили, помянули и разошлись. В народе говорят, что разборки, мол, идут. Все во власть прутся, лучше занимались бы своим делом, сидит губернатор, дает жить – и пусть сидит! Вот и по мне поплакали бы жена, дети, родственники, друзья погоревали, а народ…
Супрун умолк и махнул рукой.
– Мрачное у тебя настроение, Федя…
– Пристрелили, скажем, того же Приходько, первого зама ФСБ, а люди о чем, думаешь, загуторили?
– О чем же?
– О том, что у него тачка иностранная, дача в три этажа и квартира из пяти комнат. Выходит, воровал?
– Выходит, так.
– А ты говоришь…
– У тебя, Федор, тачка наша, участок в шесть соток, квартира трехкомнатная. На четверых.
– Я не ворую.
– Потому-то и выдвинул тебя народ.
– Полагаешь, коли бы меня убили, восстал бы народец?
– Тебя не убили, Федор.
– Скажи, Костя, а что мне дальше-то делать? – перевел разговор Супрун.
– Поживешь денька три-четыре в Москве, а потом отправишься обратно, к жене и детишкам, – улыбнулся Меркулов.
– Шутишь?
– Не шучу, Федя.
– Да ведь прихлопнут меня там! В момент!
– Никто тебя не тронет. Более того, охранять будут. У них тоже голова на плечах есть. Они работают почти на грани, но преступить эту грань не посмеют. И потом, ты поедешь не один.