Я сказал: строиться начнём не завтра и не послезавтра, строиться начнём между полевыми днями. С утра в поле, после полудня на бревно и стройки. И чтобы не было хаоса, делим работу по неделям. Первая неделя — подвалы и углы под избами, вторая — стены, третья — крыша, четвёртая — печи и полати. Пахом поскрёб затылок: ты и тут всё по порядку кладёшь. Я ответил: иначе не справимся.

На вечер мы с Романом пошли на берег, посмотреть, как держится каменная обвязка у будущей мельницы. Камень мы уложили ещё до марта, и за весну он показал себя честно. В одном месте вода снова пыталась подрыть край. Я присел, потрогал глину под камнем, поднялся и сказал: нужен отвод, короткий, с пологим входом, чтобы лишняя струя уходила в боковой карман, а не била прямо. Давайте сделаем ровный вход и выход. Если не сработает — забросаем обратно, потеряем полдня и пару корзин камня.

Матвей посмотрел на меня внимательно: ты уверен. Я сказал: да. Он кивнул: делаем. Роман с Ефимом взяли лопаты, Лёнька таскал корзины. За час мы вырезали боковую ложбину, выстелили её галечником, сверху притрусили глиной и мелким камнем. Поставили два плетня для направляющей. На следующий день вода пошла через новый ход и перестала бить в край.

Дни пошли густые. На третий день мы закрыли основной посев овса, добили пшеницу и перешли к огородам. У Никиты под окном стояли ящики с рассадой помидоров, у Параскевы — лотки с зеленью. Дарья ходила от двора к двору, смотрела на укрытия, спрашивала, не душно ли под тканью, и говорила: приподнимайте на час в полдень, давайте воздуху ходить. Марфа устроила обмен ростками, чтобы у всех был набор, а не по одной культуре. Ульяна учила девочек аккуратно подсыпать к стеблю, не ломая корень. Аграфена смастерила из прутьев дуги, лёгкие и крепкие, поставила их над грядой кабачков и дынь. Мы говорили мало, но смеялись чаще, чем зимой, потому что на глазах зелень росла.

Параллельно шли стройки. Пахом с мужиками вкапывали углы под будущие избы. Ефим с Петром рубили пазы, Роман привозил брёвна, иногда брал лошадь у Матвея, если та была свободна. Женщины готовили на общий куток горячее, в каждой дворовой печи что-то да пеклось. Детвора тёрла мох на прокладки, чтобы не дуло между венцами.

В один из дней я вывел людей на участки под гречиху. Солнце встало уже тёплым, и было время. Я прошёлся, проверил влагу на ладонь, подбросил крошку в воздух, посмотрел, как она падает. Сказал: завтра утром кидаем гречиху, она любит мягкую землю и не любит глубину. Дарья спросила: как будем прикрывать. Я ответил: лёгкой бороной, и там, где ветер, пройдём катком из бревна, чтобы верх прихватить. Никита кивнул: каток есть, вчера катали полоз, годится.

Гречиху бросали тихо, без суеты. Я шёл вдоль, смотрел, чтобы лента держалась. Марфа, как водится, комментировала каждую мелочь, но в нужный момент молчала и делала. Ульяна держала наготове бечёвку, если надо было поправить край. Лёнька бегал с котомкой, подносил семена, не лез в центр, работал по краю. К полудню лента легла вся. Мы не праздновали, просто перешли на другой участок и занялись горохом под второй оборот.

Вечером у Матвея собрался круг. Пахом говорил неторопливо: людей у нас на хуторе трясёт, то сено не успели, то огород оставили на случай. А тут смотрю, у вас не пышно, но всё ровно.

Слова про изобилие никто не говорил, но на общий стол в тот вечер вынесли простое. Лепёшки, гороховую похлёбку, тушёные бобы, копчёную рыбу из осенних закладок, немного мяса. Пахом удивлялся не блюдам, а тому, как всё разложено и подписано, где чья очередь мыть, где чья прибирать. Марфа фыркнула: мы ещё и ругаемся. Пахом улыбнулся.

Через несколько дней потянулись ещё подводы. Не толпой, по двое-трое. Кому-то мы отказали, если видели наглость. Кого-то приняли, если видели желание работать. Матвей сказал: у нас не ярмарка, а село. Я добавил: кто встаёт с рассветом — тот наш. Кто сидит и ждёт готового — тот гость на один день. Люди понимали и не обижались. Земля не любит тех, кто ждёт, что она сама поднимет хлеб.

Пока шли стройки и посев, мы не забывали о мелком, но важном. Края полевых троп мы поправляли сразу, как только колея начинала резать межу. Подсыпали крошку, клали пучки травы, придавливали ногой. Колодезную площадку мы расширили на две доски, чтобы не месить грязь. Вывод с крыши на общий ручеёк обложили камнем, чтобы не размывало путь. Я больше не объяснял каждую мелочь, как зимой. Люди взяли на себя часть моего языка и стали говорить им без меня.

В огородах тем временем закипела своя жизнь. Дарья вывела на солнечную кромку кабачки и тыквы, накрыла их тканью, чтобы ветер не сушил. Ульяна разметила место под морковь и свёклу, попросила мальцов аккуратно протянуть бечёвку, чтобы ряд получился прямым. Параскева следила, чтобы вода уходила под корень, а не разлеталась лужей.

Лёнька крутился везде. Утром держал бечёвку, днём носил колышки, к вечеру глядел на меня, и я понимал: ждёт похвалы. Я сказал при всех: молодец. Не за суету, за умение стоять там, где нужно. Пётр усмехнулся и погладил сына по голове. Такие вещи в деревне важнее подарков.

В один из вечеров мы с Матвеем и Никитой сели у края будущего колеса. Я развернул блокнот, положил рядом планшет, включать не стал. Матвей сказал: ты стал людям как ориентир. Я ответил: я просто предлагаю порядок. Он покачал головой: порядок тоже кто-то должен положить на стол. Никита добавил: ты говоришь коротко, но по делу. Люди слушают не потому, что ты громче, а потому, что потом легче жить. Я помолчал и сказал: мне с вами легче, чем одному.

К концу месяца первые новые избы поднялись по венцу выше плеча. Крыши пока открыты, но стены уже держались. На одной площадке ребята засыпали пол черновой глиной, на другой ставили подпечье. Женщины носили воду, песни звучали негромко, так лучше работа идёт. Я на минуту отошёл к окраине, посмотрел на поле. Овёс ровной шубой, пшеница легла густо, гречиха только показалась, огороды тянулись зеленью. И я впервые за долгое время подумал не об одном сезоне. Мы перестали быть захолустьем. У нас появились люди, у которых глаза смотрят не в пол, а вперёд.