Но это не «парень». Это – Джек, Джек Гоулд, который любил ее в три часа утра, когда она сидела согнувшись перед дисплеем компьютера в самом старом махровом халате с хлебными крошками, застрявшими в его складках.

И после того, как ее наградили премией Пулитцера за книгу "Выход из сложного положения", когда она чувствовала, что если еще хоть кто-нибудь позвонит под предлогом поздравлений и предложит что-нибудь купить, то она потеряет остатки рассудка, кто, как ни Джек, материализовался на пороге с бутылкой самого дорогого охлажденного шампанского и с двумя билетами на Бермуды?

Теперь, наблюдая за Джеком, извлекающим из посудного шкафа блюдо из жароупорного стекла «Пирекс», в которое он начал ловко перекладывать ласанью, она подумала: "С этим человеком я могла бы стать счастливой".

– Я давно не говорила, что люблю тебя? – спросила она.

– Нет, по крайней мере, за последние восемь часов я этого не слышал. И уже стал чувствовать себя обделенным.

Умело, словно он зарабатывал этим на жизнь, он посыпал блюдо сверху сыром и сунул ласанью в духовку. Пока блюдо разогревалось, он подошел и обхватил ее так, что она едва не растворилась в его мощном объятии, словно стояла под кроной дерева, задрав голову вверх. Прислонив голову к его ключице, она уловила запах его пота, почувствовала влажность ткани его рубашки и сообразила, что, судя по всему, он всю дорогу бежал – до «Чезаре» и обратно. Ее переполнило чувство глубокой нежности.

– Как все прошло сегодня? – спросил он осторожно.

– Ты имеешь в виду в промежутках между телефонными звонками репортеров? Могу сказать одно: слава Богу, что существуют автоответчики.

– А всего два дня назад тебе хотелось, чтобы их никогда не изобретали.

– Пока я не дозвонилась до Нолы.

– Ты разговаривала с ней? – глаза Джека расширились.

– Сегодня во второй половине дня. Я собиралась тебе сказать, если бы ты не исчез так быстро. Но ничего… да, ты не поверишь, но Нола Эмори сняла трубку только на шестнадцатый звонок. – Грейс вздохнула. – Она разговаривала со мной настолько холодно, словно я ошиблась номером. Она сказала, что ей нечего добавить к тому, что напечатано в газетах о самоубийстве ее отца. Самоубийство! Джек, но ведь все было не так.

– А чего ты от нее ждала?

– Правды. Чтобы она сама сказала, что произошел несчастный случай. Джек, ведь она же, как и я, была там. Мы обе видели, как они дрались. Револьвер… – Она прикрыла глаза, почувствовав острую боль в виске. Все эти годы и ее отец, и Маргарет ради его политической карьеры скрывали правду. А разве не мама, которая после того, как Грейс, рыдая, рассказала ей все, что видела, заставила ее хранить молчание? Однако жить с этим оказалось невозможно. Быть может, именно поэтому она наконец набралась смелости и изложила все случившееся на бумаге, извлекла грохочущие кости этого дела на свет Божий. – Отец просто защищал Маргарет. А кого защищает Нола?

– Скорее всего себя. Ты только посмотри, что уже творится, пресса просто взбесилась. Звонки, которые обрушились на тебя, и есть то, чего старается избежать Нола Эмори.

И как бы в подтверждение этих слов зазвонил телефон. Грейс услышала автоответчик, который находился за книжной полкой. "Это говорит Нэнси Уаймэн из "Ассошиэйтед Пресс"… – услышала она металлический голос. И хотя Нэнси пообещала перезвонить попозже, она все же оставила на пленке номера своих телефонов – и рабочий, и домашний.

Грейс взглянула на Джека, который саркастически улыбнулся ей в ответ.

– Похоже, ты открыла ящик Пандоры, [7] – заметил он.

– Просто я хочу прямо рассказать, как это случилось! Конечно, я знала, что есть вопросы, но когда люди прочитают книгу…

– Тебе тогда было всего девять с половиной, – напомнил он. – Ты уверена в том, что видела? И если даже все произошло так, как ты утверждаешь, то почему твой отец тогда заявил полиции, что прибыл на место происшествия уже после того, как Неда застрелили? И почему расследование поручили его хорошему другу Малхэни? Грейс, именно это как раз и интересует людей. Всем хочется узнать, что, собственно, скрывал твой отец.

– Он ничего не скрывал, – возразила она. – Он просто защищался. Его положение, вся его карьера оказались поставленными на карту. К тому времени он был близок к тому, чтобы, перетянув на свою сторону большинство в Конгрессе, провести Закон о гражданских правах. А такое событие могло бы…

Грейс высвободилась из объятий Джека и подошла к письменному столу, уютно стоящему за высоким книжным шкафом, забитым книгами и журналами. Она нашла то, что искала, лежащим поверх стопки бумаги с расшифрованными записями интервью и принесла Джеку.

Это была газетная фотография ее отца, стоящего позади Линдона Джонсона, который сидел за столом с ручкой в руках. Подпись внизу гласила: "Джонсон подписывает Закон о гражданских правах".

– Это стало возможным благодаря отцу. Именно он протолкнул этот закон, – сказала Грейс, повышая тон. – Он рисковал своей карьерой и поддержкой своих избирателей ради того, во что верил!

Она вспомнила, что ей часто рассказывал отец: о годах, предшествовавших переезду его семьи в Нью-Йорк. Он жил и рос в Теннесси, где к чернокожим относились, словно к домашнему скоту, а иногда и того хуже. И о том времени, когда он служил на Окинаве во время войны командиром квартирмейстерской роты, укомплектованной только неграми, о том, как система, призванная героизировать белых людей, по отношению к цветным использовалась только для их подавления и унижения. Тогда отец поклялся, что никогда не оставит попыток восстановить справедливость.