Он перепробовал многие инструменты. Духовые, клавишные, ударные, струнные. Что-то ему нравилось больше, что-то меньше, но любимцем у него был орган.

Потрясающие сочетания звуков, их переливов и переходов ежедневно наполняли сначала родительский, а потом уже и его собственный дом.

Те, кто слышал его игру, а это были в основном состоятельные друзья его родителей, вовремя прослушивания музыки плакали. Он отчётливо слышал запах их слёз, так похожий на полюбившийся ему океан.

Почему они плакали? Было ли им больно?

Для него это было загадкой. Еще одним покровом мрака в его жизни. Вызовов, который он принял, чтобы сделать свою жизнь ярче.

Так он открыл для себя мир литературы.

Сначала художественной, когда каждый новый образ, что встречался в тексте, требовалось ощупать руками, чтобы иметь возможность представить, как выглядит птица, или лягушка.

А потом, потеряв интерес к выдуманным историям, он переключился на то, что было ему ближе всего. На собственное тело.

Изучая медицинские издания, он пришел к концепции, что у каждого внутреннего органа есть своя «здоровая» частота вибрации, а нервное напряжение приводит к тому, что настройка сбивается, и возникают дисфункции.

Он не надеялся вылечить свой врождённый дефект, которым был поражённый участок коры головного мозга. Саймон даже не ставил перед собой целью лечить других.

Но отлично ощущая направленное на себя внимание, и те эмоции, которыми оно сопровождалось, он, погружаясь в мир звуков и резонируя со слушателями, помогал этим людям сбросить напряжение, что они несли на своих плечах. Напряжение, что выходило через их безмолвные слёзы.

Что они переживали, пока звучала музыка, он не знал. Как говорили его родители — чужая душа потёмки.

Для многих эта фраза была бы концом туннеля, тупиком. Но не для того, кто вечно живёт во тьме и ищет способы её отогнать.

Так он открыл для себя психологию. Философию. Религию.

Концепции, что нельзя было пощупать руками. Те принципы, что незримо связывали всех между собой подобно тончайшей паутине. И сковывали людей по рукам и ногам надёжнее прочнейших цепей.

Лишенный возможности, а зачастую и интереса отвлекаться на большинство внешних раздражителей, он погрузился в лабиринты человеческой мысли.

Всевозможные концепции сталкивались в его пытливом уме. В некоторых он чувствовал фальш, как неверно взятую ноту. Какие-то отыграв своё, постепенно затухали, как эхо. Были и те, что перетекали друг в друга, дополняя картину происходящего, и находя своё отражение в том, что происходило с окружающими его людьми. И тем миров, в котором все они жили.

Тем миром, куда пришла Система.

Оказавшись на поляне предварительного испытания, какое время он переживал уже порядком забытое чувство беспомощности. Связанное с тем, что оказался в пространстве лишённом привычных ориентиров.

Но его решимость была с ним. Как и его трость. Поэтому кресло с кандалами он нашёл очень быстро.

И рычащего зверя, которого обошел по дуге. А потом и водоём, на звуки которого Саймон и шел.

Не способный увидеть, где находятся эти самые обелиски, он мог наткнуться на них только случайно.

Но тратить, возможно, последние минуты своей жизни на бесплодные метания, ему представлялось кощунством. А потому вернувшись за креслом и скинув кандалы на траву, он со своей ношей вернулся к самому берегу, так чтобы легкие волны касались его стоп.

Так слушая звучание самой природы, Саймон приготовился встретить свою судьбу.

Будущее не страшило его.

Не важно, где он окажется, потому что ни какая пытка не может быть вечной. А смерть не конец, но начало. Потому в его уме не нашлось места сомнениям, а сердце осталось свободно от тревог.

И лёгкую досаду, что под рукой не оказалось даже губной гармошки, чтобы скрасить последние мгновения выражением собственных чувств, он отогнал, насвистывая мотив, который сливался со звуком набегающих волн.

Поэтому голос, что раздался сразу после того, как исчезли все остальные звуки, не остался им не замечен, хотя, и не вызвал в нём каких-то эмоций.

Как, впрочем, и прозвучавший вопрос.

— Готов ли ты обрести зрение?

Он думал об этом много раз. И, конечно же, раньше мечтал обрести возможность увидеть лица своих родителей. Своё собственное отражение. Восход солнца над океаном. Или море луговых цветов. Закат в горах. И бескрайнее небо. Он всё это хотел увидеть.

Но был ли он готов к тому, что увиденное его разочарует? Окажется не таким насыщенным, как он себе представлял? Чем старше он становился, тем отчётливее понимал, что только благодаря слепоте он смог так глубоко погрузить в мир звуков, запахов, эмоций и мыслей. И зная, каким сильным и разрушительным бывает разочарование, он предпочёл бы уйти из жизни, сохранив теплые представления о том, что он так любил.