– Ну да... По отчеству Иванович... Рождения тысяча девятьсот двадцать шестого?

– Его года, - прошептал дед.

– Это Пахом!
– сказал человек в шубе.
– Вот что, дедушка, придется тебе обождать...

– Это почему же такое?

– А так... Такие обстоятельства. Так что до утра ты внука не увидишь.

– До утра?..
– Сердце у старика заныло, и он взмолился: - Товарищи, мне в исполком надо, я по артельным делам пришедши. До утра я не могу.

– Иначе, дедушка, не выйдет. Во-первых, твой внук в ночной смене. Во-вторых, к нам сегодня из Москвы прибыла комиссия. И в-третьих, нам сегодня вообще не до того.
– Быстро написав что-то на бумажке, он передал ее деду: - Вот тебе квиток, ступай в тридцать пятый барак. Там на койку Хохрякова ляжешь. Как выйдешь от нас, возьми влево по дороге, а по правую руку увидишь забор. Как до ворот дойдешь, там бараки. Но ты в первые-то не входи. Ты смотри, где канавы роют...

– Канавы?

– Да, трубы там прокладывают. Ты канаву-то перепрыгни, тут и будет. Понял? Найдешь?

– Найду... Спасибо...
– сказал дед и, недовольно покачав головой, вышел из управления.

Деда встретила в бараке молодая уборщица, обметавшая комнату, она приняла от деда записку и молча показала пальцем в угол. Дед осмотрелся, увидал шесть коек, снял торбу, тулуп, присел на койку своего внука, разулся, размотал портянки, развесил их аккуратно на стуле и только что лег, рукой прикрыв глаза от верхнего света, как в комнату ворвался Пахомка.

– Хо-хо!
– закричал Пахомка, увидев старика.
– Дед? Дедушка! Вот здорово!
– И тут же он обернулся к уборщице: - Послушай, Нюрка, пинжака моего не видела? Где мой пинжак?

– А я почем знаю?..
– ответила ему девушка.

– Понимаешь, неудобно мне в тельняшке... Там комиссия прибыла с генералом гвардии... Тихон Семенович говорит: "Неприлично, говорит, тельняшка у тебя... Сбегай быстренько за пинжаком..." Вот я и прибежал.

– Пахомка!
– строго сказал старик.
– Спервоначалу, когда деда встречают, с ним здоровкаются, с ним говорят, да не как-нибудь, а потом уж...

– Дедушка, - перебил его Пахомка.
– Честное слово, я на момент только... за пинжаком. Меня в цеху ждут. Потому тельняшка у меня, сам видишь, какая... От котлов ведь... А тут генерал гвардии... А мне наш инструктор, Тихон Семенович, говорит...

– Затарахтел. Валенки подай мне! Да не там, а в головах. Растяпа...

– Вот, дедушка. Я сейчас должен, дедушка...

– Портянки дай!

– Вот, дедушка. Я должен бежать, потому что...

– Стыдился бы! Столько времени деду не писать. А сам - как бык... Ладно, уж я с тобой управлюсь. Подай мне торбу, хлеб там у меня и сало. Где кипяток у вас?

– В баке.

– Возьми-ка.

– Сейчас, дедушка. Я, дедушка... Нюрка, где чайник?

– А я почем знаю?.. Вон твой пинжак. Лови!

И Нюрка кинула одежду Пахомке. Одевшись, Пахомка достал из-под койки чайник и, в свою очередь кинув его Нюрке, сказал:

– Сбегай-ка дедушке за кипятком.

Дед, глядя на обоих, в изумлении всплеснул руками:

– Охти! В цирк я попал, что ли?

– Я побегу, дедушка!
– прокричал Пахомка.
– Я не могу, дедушка, я ведь сюда на один момент, потому что...

Й, не докончив фразы, он скрылся так же неожиданно, как и прибежал.

Дед потирал лоб.

– Ну, как вам?
– спросила его Нюрка.
– Кипятку-то брать? Бак скоро закипит.

Дед молчал.

– Ладно... Я возьму, покуда вы тут опомнитесь, - сказала Нюрка.

Но деду было уже не до кипятку. Он стоял у широкого окна и даже не видел за стеклами ни звезд, ни фонарей, ни вечера, уже окутавшего все.

– Да...
– вздыхал он и по стариковской привычке сам с собою разговаривал: - Это называется - встреча с внучком... Мелькнул, будто привидение, и исчез... Опять, что ли, на полгода? Бегают, крутятся... Цирк! Сущий цирк! Нет, это мне не ндравится. Совесть у них нечистая, по-моему. Оттого и бегают. Который человек с, чистой совестью, тот бегать не станет. Зачем ему? Он сидит спокойно. И на дело идет тоже спокойно. А свое отработал, спокойно домой приходит. А коли к нему дед приехадчи, он не знает, куда усадить его, чайку ему подносит. Да все это умильно, по-людскому, а не так: "Хо-хо, пинжак, чайник..." Дожили!
– Дед плюнул. Нет, я жил не так. И работал всю жизнь, и все прочее... А вот сейчас хотелось бы иметь успокоенье сердцу, посмотреть хотелось бы: как внук мой жизни достигает? А что я вижу? Чем он может меня порадовать? Конечно, мальчишка он, видать, не пропащий, да строжить их надо, узда требуется. А ведь у начальников руки-то до всего не доходят, вот и получается: "момент". Тьфу! А как хочется старому дереву погордиться, покрасоваться своими ветками. Какие на них выросли листочки? И вот нечем. Нет ничего...

Напившись чаю без всякого аппетита, дед в конце концов крепко уснул.

Проснулся он утром. В широкое окно уже рвалось огромное зимнее солнце, точно задевая боками раму.

Комната была пустой, как и вчера вечером, только неподалеку от койки, посередине комнаты, возле зеркала стоял Пахомка и расчесывал волосы пятерней.

– Ишь... Отпустил копну, что стружки, - заворчал дед.

– Это, дедушка, зовется боксом. А что, некультурно, что ли?

– Да уж, культурно! Ишь, вертится! Смотри, зеркало не проверти.

– Я, дедушка, на момент только забежал, потому что...

– Опять момент?

– Ну да... Дай, думаю, была не была, стрекача дам, чтобы дедка порадовался... Уж очень мне хотелось...

– Да ты что? С работы удирать?

– Да не с работы. С митингу. Все там.

– Ну так что? Все работники там, а ты здесь? Ты и на работе так, с прохладцем? Распустили вас!

– Да я, дедушка...

– Вот я - дедушка! Нет, Пахомка! Ты у меня не смей... Вижу я тебя! Одно верченье.

Внук опешил. Глаза у него сразу сникли, съежились, точно кто примял их.