Над входом в школу висело красное полотнище с надписью "Даешь Шенкурск!"

Войдя в сени, Фролов сразу столкнулся с Крайневым. Разговаривая с окружившими его делегатами, Крайнев горячился, спорил и, казалось, только ждал сигнала, чтобы немедленно броситься в бой с врагом. Фролов отлично понимал его состояние и перемолвился с ним несколькими дружескими словами.

На конференцию съехалось много коммунистов из других волостей. Они пробрались через линию фронта и хорошо знали, что такое власть интервентов. Фролов вспомнил, что еще осенью членов партии здесь можно было пересчитать по пальцам. "Растет наша сила, - с удовлетворением подумал он.
– С каждым днем растет!".

К нему подошел широкоплечий подвижной белозубый мужчина лет сорока с окладистой рыжей бородой. Это был Черепанов, благовещенский коммунист, один из организаторов конференции. Он родился в Шенкурске, жил там, и в селе Благовещенском под Шенкурском американцы- его арестовали. Но Черепанов сумел убежать. Многие собравшиеся здесь люди приходились ему близкой или дальней родней. Его все знали, да и он знал почти всех.

– На десятки миллионов ограбили интервенты нашу шенкурскую сторонку, жаловался Фролову Черепанов.
– Сколько лесу! Один Кемп, американский экспортер, на два миллиона золотых рублей увез лесных материалов и ни копейки не заплатил.

– Ну, лес чуток в запанях застрял. Морозы рано хватили!
– возразил один из делегатов, бледный худощавый старик.

– А кудель? А лен? А кожа? А пушнина? Все подчистую вывезено. Миллионы награблены! Кемп, Варне... Шильде... Целая банда орудовала.

Конференция проходила в большой комнате, тесно набитой людьми. Президиум расположился за учительским столом, стоявшим возле классной доски. К доске было прислонено красное знамя Шенкурского Совета, вывезенное из Шенкурска еще прошлой осенью.

Выступавшие говорили коротко, горячо и просто. Их речи дышали готовностью к борьбе и верой в победу.

Находясь в президиуме, Фролов с интересом вглядывался в лица делегатов.

Внимание его привлекла сидевшая в первом ряду девушка в толстой вязаной кофте. Короткие золотисто-рыжие волосы девушки были гладко зачесаны и собраны на затылке. Она внимательно слушала все выступления, щеки ее разрумянились, кончики ушей порозовели.

– Кто это?
– показывая глазами на девушку, спросил Фролов у своего соседа.

– Местная учительница, - шепотом ответил тот.

Фролов знал, что все собравшиеся здесь члены партии после окончания конференции немедленно отправятся на фронт политбойцами, агитаторами и рядовыми красноармейцами.

Когда пришла его очередь выступать, он выразил уверенность в том, что все коммунисты, присутствующие на конференции, будут личным примером вдохновлять бойцов на борьбу с врагом.

– И вот еще что важно. Ведь не все знают, что творится по ту сторону фронта... Как там хозяйничают и зверствуют интервенты! Среди бойцов есть и вологодцы, и москвичи, и питерцы. Вы - местные люди... Расскажите бойцам правду... Только чистую правду! Ничего не убавляя... И не прибавляя. То, что вы сами воочию видели. Расскажите, как интервенты превратили Архангельский край в лагерь смерти. Бойцы должны знать не только то, за что они борются... Но и против чего... Ясно?

Он подчеркнул, что взятие Шенкурска - шаг к освобождению Архангельска, и рассказал о своей встрече с товарищем Сталиным.

Люди повскакали со своих мест. Раздались возгласы: "Да здравствует Ильич!", "Да здравствует Сталин!", "Долой интервентов!"

– Даешь Шенкурск!
– не помня себя от обуревавших его чувств, молодым счастливым голосом кричал Касьян Терентьев.

К столику подошла учительница. Ей было поручено прочитать присягу. Ее молодой девический голос звенел.

– Клянемся...
– читала она, - не жалеть своей жизни в борьбе за наш Северный край, до последней капли крови будем бороться с чужеземцами-интервентами, американцами, англичанами и прочими, с помещиками и капиталистами, с белогвардейцами всех мастей, с предателями интересов трудового народа... Клянемся, как верные солдаты великой Октябрьской революции...

В ответ неслись голоса, молодые и старые, хриплые и звонкие. Они повторяли "клянемся". Будто эхо проносилось по школе.

На улице начался митинг.

Драницын стоял, затерявшись в толпе. Молчаливая, внимательно слушающая толпа, раскрасневшиеся лица, строгие, серьезные глаза крестьян, негодующие возгласы, которые раздавались в толпе, когда кто-нибудь из выступавших рассказывал о зверствах англичан и американцев в Архангельском крае, - все это еще и еще раз убеждало Драницына в одном: народ против интервентов, народ ненавидит их смертельно.

"Вот это и есть тот настоящий патриотизм, которого раньше не было, думал Драницын.
– При царе-то разве так мужики отправляли своих сыновей на войну? С плачем, со скрежетом в душе. Неохота было воевать за чужое дело. А сейчас мужик воюет за себя... За жизнь детей... За свою землю! Сейчас все другое... Совсем другая картина... Вот она, подлинная Россия..."