– Любка приедет... Она сюда рвется.

– Что Любка? Мы должны позаботиться, - сказал Павлин.
– Обо всем напишу. Ты за свою судьбу не тревожься.

– Спаси бог!
– ответил старик.
– Не надо. Не люблю никого отягощать. Я еще что-нибудь сам промыслю, Павлин Федорович. Мы, простые люди, жить умеем. Спасибо вам, что пришли. Премного благодарен.

– Ну, встретимся. Буду в Вологде, в штабе, разыщу тебя. Прощай, Тихон Васильевич.

– Прощай, Павлин Федорович. Всего хорошего вам во всех ваших делах.

Старик, несмотря на страшную слабость, приподнялся немного и лег, опираясь на локти.

– Да, знаешь, что я надумал? Как ты прикажешь, Павлин Федорович, так и сделаю, коли бог смерти не даст...
– слабым голосом сказал он.
– Ох, воры, дети собачьи!
– Тихон схватился за грудь.
– Мутит. Слушай, Федорыч! Есть еще люди, не знают: каково оно, заморское вино. Выживу - побреду я по избам, по людям. Научу людей, что сам испробовал. Ну, что скажешь?

– Мудро решил, дедушка. Ну, прощай, родной!

– Вот утешил.

– Лежи, лежи, Тихон Васильевич!

В это время дверь скрипнула и в каюту заглянул Фролов; позади него стоял Андрей.

– Кто там?
– вдруг сказал старик.

– Это Павел Игнатьевич и Андрей, - ответил Павлин.
– Они только на минутку... Издали поглядеть на тебя.

– Нет, нет, господи, - обеспокоился и обрадовался Тихон.
– Заходи, Игнатьич! А я слышу дыханье, да не могу признать, чье. Жив я! Давайте руку! Копошусь еще. Андрей, ты здесь? Голубь, садись сюда...
– старик похлопал рукой по одеялу.

Комиссар и Андрей сели на койку, поближе к старику.

– Ох, били меня, товарищ комиссар! До утра!
– сказал старик.
– Один все кулаком дубасил по столу. "Доказывай", - кричит. Я говорю: "Не бей стола... Что мне доказывать? Нечего". Опять стали трепать. Я им говорю: "Христос с вами, граждане... Я мужик, чего знаю? Ну, сади меня на рожон, темного человека, все равно ничего не знаю и не ведаю..." "Ах, - говорят, темный... Ну, будешь светлый!" Да как дали раза! После того ничего уж не помню. Очнулся. Щупаю: вода... На том свете я, что ли? Почему же так мокро?

Старик крепко прижал к груди голову Андрея.

– Рад я, господи, - прошептал он.
– Выскочил ты из пекла.

– Ты будешь жить, дедушка...
– сказал комиссар.

– Не знаю. Справлюсь ли? Ох, били, Игнатьич!
– опять зашептал Тихон. Бороду драли. Печень бы мою поели, да не сладкая, видать...
– он усмехнулся и вздохнул.
– Спасибо, повидал иностранного обычая. Коли помру, любо мне. Не за грех, а за святое дело. Ну, прощайте. Что-то клонит...

Старик откинулся на подушки и застонал:

– Ох-ти!.. Игнатьич?..

– Здесь я, Тихон Васильевич... Что? Плохо тебе?

– Вспомнил я. В клоповнике у них слыхал, один мущина говорил, будто нехристи до заморозков рассчитывают забрать Котлас. Не пущайте, смотрите...

– Просчитаются, - сказал Павлин и переглянулся с Фроловым.

– Смотри, ребята!
– строго пробормотал старик. Лицо его вдруг перекосила мучительная гримаса, он вытянулся всем телом и потерял сознание.

Прибежал доктор, санитарка принесла в стаканчике желтое питье. Его влили в рот Тихону. Он опять застонал. Все, кроме доктора и санитарки, вышли из каюты.

– Мне вспоминается прошлая война, - говорил Павлин, когда они с Фроловым спустились по трапу на берег и пешком направились в Чамовскую. Хоть сам и не был, да люди передавали. Пессимизм был страшный. А ведь мы сейчас в военном отношении не только не сильнее царской России, а неизмеримо слабее. Однако народ настроен совсем иначе. В чем дело? Вера? Нет, этого мало! Власть в руках народа - вот что... А пройдет десяток или, скажем, два десятка лет. Вырастет наша, советская молодежь... И действительно мы наш, мы новый мир построим, как в "Интернационале" поется. Могучей станет наша страна...

– Далеко задумал.

– А как же иначе?

– Иначе нельзя, - сказал Фролов, утвердительно кивнув головой.
– Думать всегда надо вперед!.. Особенно нынче. Нынче и час - целая жизнь.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Перед тем как выехать в Шидровку, Павлин написал письмо Гриневой. Подробно рассказав о делах Двинского участка, он не забыл позаботиться и о судьбе Тихона Нестерова. Затем Павлин решил написать жене.

За его спиной сидел на табуретке уже собравшийся в дорогу Соколов. Он был в бушлате и в низко надвинутой на лоб бескозырке. За плечом у него висело два карабина: свой и командира бригады. В руках он держал вещевой мешок.