Госпитальное судно стояло у крутого берега, поросшего густой травой. Желтые огоньки от иллюминаторов были видны издалека.

Павлин быстро поднялся по трапу. В нос ему сразу ударил резкий запах лекарств.

– Где у вас операционная?
– нетерпеливо спросил Павлин у дежурного санитара. Дежурный подвел его к затянутым марлей стеклянным дверям салона. Павлин уже взялся за ручку, но дверь раскрылась, из салона вышел доктор Ермолин в испачканном кровью халате под руку с бледным, как полотно, Андреем. Увидав командира бригады, Андрей бросился к нему:

– Как хорошо, что вы пришли, Павлин Федорович! Пойдемте куда-нибудь, я вам все расскажу...

– Мы ведь в самой Шидровке были. Я все ждал - не покажется ли кто-нибудь с того берега... Из Усть-Важского. Час обождал, .два, три. Четыре часа прошло. Никого нет! Я уж решил сам махнуть туда. Есть у меня один адрес. Флегонтов покойный дал. Была не была, думаю, если не выручу старика, хоть узнаю, что с ним. Вдруг является ко мне Сахаров, шидровский крестьянин... Лодку, говорит, прибило к берегу. В ней кто-то кричит. Мы побежали... Тихон! Весь в крови.

– Долго его держали в контрразведке?

– Почти сутки. Пытали, мучили. Потом выкололи глаза и бросили в лодку. С запиской: "Другим наука". Павлин Федорович, это же - зверство сплошное! Я двух жителей привез из Шидровки, они видели все. То есть не все, а как вчера старика волочили. Пойдемте к ним.

Они спустились на нижнюю палубу.

Сахаров, бородатый крестьянин в брезентовом плаще, сидел на нарах. Правая рука его была забинтована до плеча. Он держал ее поднятой, видимо, для того, чтобы кровь оттекала от кисти.

Возле нар стояла пожилая крестьянка в теплом платке; к ней прижималась девочка лет семи.

– А его кто?
– спросил Андрея Павлин.

– Они же. Солдаты из англо-американской разведки. Измученное лицо Сахарова было похоже на серую бумагу.

– Исполосовали ножом, - медленно говорил он.
– Когда вчерась тащили старика, я заступился. И сказал одному: "Чего вы лютуете, черти?" Только всего и сказано было. Вот и получил на орехи. Онисим, брательник, стал меня защищать. Избили его до бесчувствия и увезли с собой на пароход. Погибнет парень.

– К нам в Шидровку белые вчерась прибежали, - заговорила женщина.

– Ты не путай, - сказал ей Андрей.
– Старика вели англичане?

– Ну да, англичане. А потом прибежал белый, что по-всякому говорил по-нашему и не по-нашему, как хочешь... Вот натерпелись страху-то...

Женщина вытерла пальцами губы и одернула платок, который был завязан у нее по-татарски - в два конца.

– Это прибежал Голанд-сын... Сынок купецкий с Онеги, - объяснил Сахаров.
– Англичане тоже, обруселые только.

Потрясенный рассказом Сахарова, Павлин опять поднялся на верхнюю палубу.

В докторской каюте сидел за столом Ермолин и писал медицинский акт.

– Где старик?
– спросил Павлин прерывающимся от волнения голосом.
– Я хочу повидать его... Можно?
– он взглянул на хирурга.

– Можно...
– ответил Ермолин.
– После перевязки старик успокоился. Я дал ему наркотик. Зайдите ненадолго. Это также подымет его жизненный тонус...

– А как его общее состояние?

– Сильный старик... Думаю, что выживет. В здешних лесах есть такие старые сосны. Растут в самой чаще, на горках. Вцепятся всеми своими корнями в почву, попробуй оторви...

...Павлин слушал неторопливый и спокойный рассказ Тихона Нестерова.

Старик полулежал на койке, глаза у него были забинтованы, лицо представляло сплошной сине-багровый кровоподтек.

– Я что толкую...
– шептал старик.
– Еще не целиком дошел народ... Да, и в темноте нас держали. Что мы видели: лес да болото! Ну, чертей иногда, когда выпьешь, - старик усмехнулся.
– Лесной народ... А все-таки в нем есть душа! Знает, что нельзя ему терять советскую власть... Вы это принимайте во внимание, Павлин Федорович. Вы увидите: у Яшки Макина много будет народу. Ружья только партизанам дайте...

– Обязательно, - сказал Павлин.
– За советы спасибо.

– Нет, Павлин Федорович, какой я советник? Сам я не то, чтобы мужик путный. Да и счастья мне не было. А сколько я повидал, боже мой...Кулаку-богатею дальше своего двора и глядеть не хочется. А для меня мир - вольная волюшка.

Старик улыбнулся, и странно было видеть улыбку на его израненном багровом лице.

– Ей-богу, сквозь горе, как в очки, все видишь. Счастливые да сытые жизни не видят.

– Да, да, да!
– говорил Павлин.
– Понимаю! Так бы и сидел у тебя, да пора идти... Ну, дедушка... поправляйся!
– Павлин крепко пожал руку Тихону.
– Поправишься, я напишу в Вологду, чтобы тебя как следует лечили и чтобы о тебе была полная забота.