– Ночью выйдем, в метель. С вышки и не заметят! И к югу! А там Сухим морем.

– По пояс в снегу?
– возразил Егоров.

– Да хоть по горло. Там недавно обоз проходил. Тропа, должно быть, еще есть...

– Тропа? Неделю уж как метет... А ночью, как задует, как начнет бушевать, так в десяти шагах ты не найдешь дороги не только что вперед, а и назад... Эх ты, кочегар!
– усмехнулся боцман. Да и француз никого не выпустит. Что ему, думаешь, жизнь не мила? Одно дело - немножко пособить, а другое - под расстрел из-за тебя идти. Очумел ты, Григорий.

И Жемчужный с досадой махнул рукой.

На кухне были только свои. Пользуясь тем, что сменным "разливальщиком" кипятка был в этот вечер Андрей, они не ушли в барак и остались здесь погреться. Даже доктор Маринкин кое-как добрался до кухни.

С каждым днем доктор становился все молчаливее, точно жизнь в нем постепенно угасала. Глядеть на него было страшно, он весь опух и передвигался с большим трудом, помогая себе палочкой.

Жемчужный, Базыкин, Егоров чувствовали себя не лучше доктора. Слабые, изможденные, с одутловатыми бледно-зелеными лицами, они так же, как и Маринкин, выглядели мертвецами. Андрей казался крепче остальных, хотя и у него, как он говорил, "кости стучат".

– А я все ж побегу, - пробормотал Прохватилов.
– Замерзну - черт с ним! Где наша не пропадала! Все лучше, чем подыхать тут собачьей смертью.

– Нет, Гриша, - сказал Егоров, подходя к матросу и кладя руку ему на плечо.
– Я просто запрещаю тебе думать об этом. Твоя затея - безумие. Допустим, вначале нам побег удастся. А дальше? В деревнях интервенты, белые... В лесу замерзнешь. Да и десяти верст не пройдешь, как по следам всех перехватают.

Матрос пожал плечами.

– А ты не воображай, что умнее всех, - строго сказал Жемчужный.
– Ты слушай, что тебе говорят.
– Он оглядел матроса с головы до ног.
– Беглец! Эх ты!.. Жаль, зеркала нет! Да много ль ты сам теперь вытянешь?

– А до весны что? Комплекцию прибавлю? Да?
– Прохватилов махнул рукой.
– До весны под крест закопают. Хрен редьки не слаще. Гирю да на дно! Помирать, так с музыкой. А в общем, товарищи... Я ведь вас не неволю. Кто не хочет, не надо... Моя голова одна! Я ей хозяин.

Матрос встал и направился к дверям, но Базыкин загородил ему дорогу:

– Ты член партии?

– Ну? Ну и что?..
– закричал Прохватилов.

– А то, что ты не имеешь права поступать так, как тебе заблагорассудится... Ты забыл, что у нас, хоть мы и на Мудьюге, тоже есть дисциплина. И мы обещали товарищу Егорову ее поддерживать!

– Дальше что?
– глядя на Базыкина мутными от озлобления глазами, спросил Прохватилов.

– Дальше вот что, - спокойно ответил Базыкин.
– Твой побег вызовет репрессии. Ты подведешь других заключенных. Понятно?

Матрос тяжело дышал и озирался на товарищей.

– Ты поступаешь, как анархист, - продолжал возмущаться Базыкин.

– Погоди, Николай Платонович, - Егоров мягко остановил его.
– Дай Григорию отдышаться. Он бог весть чего наговорил, а теперь и сам не рад... Так, что ли, Григорий?

– Оскорблять я, конечно, никого не хотел, - прошептал матрос.
– А вот вам непонятно, что я до точки дошел, - уже громко заговорил он, и в голосе его опять зазвучала злоба.
– Не три, не пять, а, может, десять атмосфер во мне кипят... Это вы можете понять?..

– Я все понимаю...
– тихо, но властно сказал Егоров.
– Я все понимаю и в то же время категорически запрещаю тебе не то что бежать, а даже думать о побеге. Сейчас у нас только одна задача: дожить до весны. На прошлой неделе я через Шурочку Базыкину получил шифрованную записку. В феврале будут деньги, усилится помощь арестованным, и широко развернется подпольная работа нашей партийной организации. Здесь, в лагере, мы тоже должны объединять людей. На то мы и большевики. Организация, выдержка! Вот готовиться к массовому восстанию в лагере - это дело... Это будет бой, а не какой-то несчастный побег двух или трех заключенных. Вот к чему мы должны стремиться, товарищи! К настоящему бою!
– Голос Егорова зазвенел.
– Мы, каторжане, мудьюжцы, дадим бой врагу... Мы должны дать бой, чтобы победить, чтобы в Архангельске вся иностранная шатия схватилась за голову! Чтобы они там почувствовали: нет ничего крепче, чем русский коммунист... Все равно не убьешь! Никогда!

– Для того чтобы подготовить такое восстание, - тяжело переводя дыхание, продолжал Егоров, - надо подыскивать верных людей. Надо крепче наладить связь с подпольщиками Архангельска... И все это мы сделаем! твердо сказал он.

– Андрюшка, а ты как?
– обратился матрос к Латкину.
– Со стариками каши не сваришь. Мы молодые... Пойдем! Неужели в жизни да в смерти не волен человек? Пойдем, Андрей! Смелость города берет!

Маринкин взял матроса за плечо, будто желая отвести его в сторону.

Прохватилов запротестовал:

– Не замай, батя!.. Я Андрею говорю. Пускай он выскажется. Не малое дите!

– Нет, я не позволю тебе его агитировать!
– тихо, но внятно сказал Маринкин.
– Я тебе отвечу за Андрея, я знаю, что он скажет...

– Я внимательно слушал тебя, Григорий, - заговорил Андрей, - и вот что я тебе скажу: не годится бросать товарищей в беде. Это раз. А два... Прежде чем говорить о побеге, нам действительно надо сплотиться... Надо, чтобы не только ты, я, товарищ Егоров, не несколько человек, а сотни заключенных поднялись против тюремщиков. Это труднее, но и убедительнее того, что ты задумал. Здесь не отчаянье нужно, а мужество. Ты понял меня, Гриша?