Наконец, дверь открылась. Вошёл он. Высокий, худощавый, с тусклым взглядом человека, который видел всё и всех — и ни одному не поверил. Волос зачесан назад, мундир следственного отдела строгий, пуговицы отполированы до зеркального блеска.

Он положил передо мной блокнот, ручку, и сел, не глядя в глаза. А потом поднял на меня взгляд — стальной, цепкий, без тени сочувствия.

— Лев Вессарионович Морозов. Барон. — он подчеркнуто скривился. — Признан подозреваемым по делу об убийстве барона Игоря Чернова и его сына, Алексея Игоревича Чернова.

— Добрый вечер, — кивнул я, — мило, что не забыли отчество.

Он не отреагировал.

— Вас уже внесли в реестр как потенциально опасного артефактора с нестабильной психикой и доступом к магии разрушительного класса.

— О, как лестно. А где мой портрет на доске почёта?

Следователь — судя по нашивке, Курочкин П. М., — проигнорировал иронию.

— Согласно свидетельствам очевидцев, вы спровоцировали дуэль, использовали запрещённые виды магии, превысили допустимый уровень боевой силы, не предоставили телохранителям Чернова возможность вмешаться, а затем скрылись с места событий.

— Всё почти правда. За исключением слов «спровоцировали», «запрещённые» и «скрылись». Я вообще-то ждал, когда меня наградят за красивый выпад.

Курочкин откинулся на спинку стула, сцепив руки на груди.

— Вы понимаете, что за этим стоит? Это не просто «выяснение отношений молодых дворян». Это — политика, Лев Вессарионович.

— Приятно, что вы наконец признали, что я всё ещё вхожу в список дворян.

— Молчи, — холодно оборвал он. — Ты — козёл отпущения. Молодой. Без поддержки. Без влияния. С отцовскими долгами и дурной славой. Ваша фамилия — пережиток.

Он подался вперёд и продолжил:

— А Черновы — основа. Каркас. Они держат экономику, промышленные узлы, поставки. Ты убил наследника. Барона. Это не спустят. Тебя можно будет сожрать без последствий, и всем будет наплевать.

Я смотрел на него. И улыбался. Потому что, чем больше он давил, тем яснее становилось — боятся.

Боятся, потому что ударил я метко. Потому что выжил. Потому что, чёрт возьми, у них нет чёткой инструкции, как меня ломать.

— Ну так давайте, — сказал я спокойно. — Допрашивайте. Ломайте. Шейте дело.

Я посмотрел в объектив камер.

— Только знайте: если вы думаете, что у меня нет выхода… вы просто плохо искали.

Курочкин резко выпрямился. Руки сжались в замок, кожа на костяшках побелела.

— Мы… не только о дуэли, Морозов, — медленно произнёс он, будто смакуя каждое слово, как яд. — Сегодня ночью, после того как вас, по всем показаниям, обнаружили в загородном имении барона Чернова… там произошла трагедия. Пожар. Обширный.

Он заглянул в бумаги, хотя прекрасно знал, что там.

— Четыре десятка тел. Из них семнадцать — личная гвардия Черновых. Остальные — прислуга. Несколько безымянных. И да. На территории за особняком найдено обгоревшее тело, предположительно самого барона Игоря Чернова.

Он поднял глаза. И впервые — не холодно. Горько. Но почти восхищённо.

— Вы сожгли целое здание, Морозов. Одного из самых влиятельных людей этой страны. Его особняк — сравняли с землёй. Уничтожили всех, кто был внутри. Вас даже не пытали. Не били. Не допросили. Вы просто… вышли.

— Не совсем, — поправил я, откинувшись на стуле. — Меня пытались убить. Мотив у барона был. К пыткам не успели перейти лишь потому, что я был против. Самозащита в чистом виде.

— Ты с ума сошёл, — выдохнул он. — Ты уничтожил род. Убил барона империи.

— Точнее будет сказать — просто отстаивал свою честь и освободил страну от преступника со связями в верхах. Ты не находишь, что Чернов давно просился в кремацию?

Курочкин застыл. Несколько секунд молчал. Потом рывком поднялся и начал шагать по комнате.

— Ты не понимаешь, что сделал. После такого тебя нельзя даже осудить публично — ты стал проклятой головной болью, опасным прецедентом. Все думают, что барон Морозов — ублюдок, выродок, пьющий, нищий… а ты — раз! — и выносишь Чернова с гвардией, как перезрелую тыкву.

Он остановился, навис надо мной:

— Ты рушишь равновесие, парень. Все эти роды, интриги, союзники, сдержки, шантаж — всё держится на балансе. И тут — ты. Сраный, чертовски неудобный Морозов.

— Значит, надо срочно найти способ меня прибрать, да? — я посмотрел ему в глаза. — А ведь вы бы с радостью списали всё на «безумие», «травму», «родовое проклятие». Но, увы, я в полном уме. И у меня, знаете ли, есть принципы.