Алиса снимала всё это на телефон, с трудом сдерживая смех.

— Если ты хочешь, чтобы нас сюда больше не пускали — ты на верном пути, — сказала она, вытирая слёзы от смеха.

— Они просто не готовы к настоящему искусству.

Далее мы с Алисой попали в зал, где стояли старые троны из разных эпох. Один особенно притягивал — обитый чёрным бархатом, с гербом, что смутно напоминал двуглавого орла, но с третьим глазом посередине.

— Не садись, — сказала Алиса, глядя на меня с подозрением.

— Я просто… проверю устойчивость конструкции.

Я сел. Секунда — и зал замерцал. Вдруг я оказался сидящим на троне в мраморном зале, окружённый тенями в мундирах. Они шептали: «Великий! Артефактор! Возьми власть!»

— Нет, спасибо, я уже брал. Тяжело. Сильно давит на поясницу, — буркнул я и встал.

Зал вернулся в реальность. Алиса, смотря на меня, спросила:

— Где ты был?

— В альтернативной монархии. Неплохой интерьер, кстати. Немного пафоса — и всё готово.

Чем дальше мы шли по залам Эрмитажа, тем больше я чувствовал… взгляды. Нет, не обычные, восхищённые или подозрительные — а профессионально-холодные, выверенные, ровно такие, какими гвардейцы смотрят на объект повышенного внимания. Или на мину в школьном рюкзаке.

Через пару минут после того, как оживлённый бюст Екатерины Великой подмигнул мне и выдал «Ну ты и шалун, барон», за мной уже шёл целый мини-кортеж из охранников. Шестеро. Один с наушником. Один с папкой. Один вообще с каким-то волшебным сачком — не хочу знать, зачем.

— У тебя… фанаты, — хмыкнула Алиса, глядя, как хвост из сотрудников службы безопасности исподтишка нас сопровождает.

— Официальная охрана после визита в суд. Очаровательно. Значит, мне ещё и статус VIP выдали. Very Inconvenient Person.

— Ну хоть не выгнали, — философски заметила она.

— Да, но после того, как я кивнул скульптуре и она повернула голову — желание любоваться искусством как-то… поубавилось. Пожалуй, хватит культурного просвещения на сегодня.

Мы синхронно развернулись на каблуках — Алиса стильно, я слегка напряжённо, и направились к выходу. За нами, как верные тени, потянулись охранники. Где-то на втором пролёте я обернулся и махнул им рукой:

— Мужики, можете расслабиться. Восстания экспонатов сегодня больше не планируется.

— Да-да, конечно, — буркнул один и незаметно сделал что-то в рации.

— Потрясающе. Я стал достопримечательностью в музее достопримечательностей, — вздохнул я.

С улицы нас обдало бодрящим ветерком Петербурга. Я вдохнул прохладный воздух и вдруг ощутил, насколько голоден. После суда, после Эрмитажа, после разговора с ожившей живописью, которая обозвала меня «грешным вором времён», хотелось только одного — сесть, расслабиться… и сожрать что-нибудь кроме тюремной баланды.

— Алиса, а не знаешь ли ты… место, где подают что-нибудь вкусное?

Она сверила что-то в телефоне и кивнула:

— Есть одно заведение. Уютно, тихо… и с очень хорошей кухней. Говорят, туда ходят судьи, чиновники и люди, у которых слишком много секретов.

— Превосходно. Надеюсь, их борщ не взрывается при перемешивании.

— За это не ручаюсь.

Мы двинулись в сторону ресторана, наконец без хвоста. Охранники остались у ворот музея, переглядываясь, будто не знали — смеяться им или срочно звать экзорциста.

А мне было всё равно. Я шел рядом с красивой женщиной, у меня в сумке был железный ларец, в душе — легкая тень хаоса, а в сердце — жгучее желание съесть горячий стейк.

В итоге мы отлично провели время в ресторане. И я сейчас не только о еде.

Алиса заказывала легко и со вкусом, смеялась звонко, но никогда глупо, отвечала на подколы с изящной иголкой в голосе. Этот вечер ускользал от формальностей — мы не были больше просто «подсудимым» и «защитником», и, скажу честно, это меня чертовски радовало.

Вино разливалось неспешно, взгляд становился мягче, интонации — ниже. Я флиртовал, не особо стесняясь. Кто бы сомневался! После всех моих подвигов и изнуряющего ада последней недели, я чувствовал, что заслужил… нет, не отдых — искру. Простую, живую искру человеческого желания, которое долго копилось и наконец вырвалось наружу.

А она? Она не отводила взгляда, слегка кусала губу, поправляла прядь рыжих волос с движением, которое можно было счесть нечаянным — если бы не делалось это уже в пятый раз.

Негласное согласие было дано. Мы понимали друг друга без слов.

Ночь в моём гостиничном номере была… долгой. Плотной, как расплавленный янтарь.

Я не стану рассказывать подробностей — не потому, что это тайна, а потому, что некоторые вещи не требуют описания. Они чувствуются кожей, памятью пальцев и дыханием, слипающимся в темноте.