Мальчишка помолчал, переваривая сказанное.

— Но ведь больно же? — тихо спросил он.

— Больно, — кивнул я. — И должно болеть. В тот день, когда смерть твоих людей перестанет причинять боль, ты перестанешь быть командиром. Станешь просто мясником.

Я вспомнил слова своего отца из далёкого прошлого: «Каждая потеря должна оставлять шрам на душе. Эти шрамы — твоя плата за право командовать.»

— Михаил и Пётр погибли, выполняя свой долг, — продолжил я. — Я мог принять другое решение, послать других людей, выбрать иную тактику. Но с той информацией, что у меня была, в тех обстоятельствах — я принял лучшее из возможных решений. И если завтра возникнет похожая ситуация, я снова буду действовать, основываясь на том, что знаю сейчас.

Оставив задумавшегося Егора, я отправился в лабораторию. Александр Зарецкий склонился над рабочим столом, раскладывая собранные травы. Серебристые стебли Лунного покрова мерцали в свете ламп.

— Как улов? — спросил я.

Алхимик обернулся. Его обычно взволнованное лицо было серьёзным.

— Отличного качества. Полторы сотни полноценных стеблей, ещё полсотни повреждённых, но годных для экстракции. Из этого можно сделать достаточно зелий для всех магов и ещё останется сверху.

— Сколько времени потребуется?

— Если работать без перерывов — дней пять. С помощниками — дня два-три.

Я кивнул и повернулся к выходу, но голос Зарецкого остановил меня:

— Воевода… Эти травы стоили жизни двух человек.

— Знаю.

— Я сделаю всё идеально. До последней капли экстракта, до последнего листка. Они не должны были погибнуть зря.

— Спасибо, Александр.

Попрощавшись, я отправился к себе.

Ночь опустилась на Угрюм. Я лежал в постели, глядя в темноту потолка. Сон не шёл. Перед глазами стояли лица Михаила и Петра, их жён, детей.

«Всего двое», — пытался убедить себя я. — «Могло быть хуже. Намного хуже».

Но от этого не становилось легче. Я знал, что будут ещё потери. Гон только начинался, и это была лишь первая проба сил. Скоро Бездушные придут тысячами.

Закрывая глаза, я надеялся на сон без сновидений. Без той длинной череды призраков — всех, кто погиб под моим командованием в прошлой жизни. Сотни лиц, имён, историй. Они являлись не каждую ночь, но, придя, просто смотрели, не обвиняя, но и не прощая.

«Пусть хотя бы сегодня их не будет», — подумал я, проваливаясь в тяжёлую дрёму. — «Пусть Михаил и Пётр не присоединятся к этой безмолвной процессии. Не сегодня».

Утро пришло слишком быстро. Встав с первыми лучами солнца, я не мог вспомнить, что мне снилось. Может, это и к лучшему.

Магофон затрезвонил как раз когда я собирался покинуть комнату.

— Слушаю.

— Доброе утро, Прохор Игнатьевич, — раздался знакомый баритон.

Отец Полины. В голосе графа слышалась некоторая неловкость.

— Надеюсь, не слишком рано для разговора?

— Нет, Германн Климентьевич. Чем обязан?

Пауза. Слышно было, как Белозёров прокашлялся.

— Я хотел… принести извинения. За тот отряд, что прислал вам в помощь. Северные Волки и их командир — люди с характером, особенно княжна Засекина. Знаю, что она может быть… сложной в общении.

— Ярослава Фёдоровна действительно обладает сильным характером, — нейтрально ответил я, — но её профессионализм не вызывает сомнений.

— Да, да, конечно, — поспешно согласился граф. — Просто других специалистов такого класса уже не было, а я не мог не помочь. Вы же сами понимаете.

— Понимаю. И ценю вашу помощь, граф.

— Это меньшее, что я мог сделать. — В трубке снова повисла пауза, а затем голос Германна стал жёстче. — Боярин, раз уж Полина решила остаться в Угрюме…

— Да?

— Ответственность за её жизнь теперь лежит на вас, — интонации графа изменились, в них появилась сталь, которой не было раньше. — И запомните мои слова: если с ней что-то случится по вашей вине, если вы не убережёте мою дочь… Клянусь своим родом и своими предками, я вытряхну вашу душу даже с того света. Заставлю держать ответ перед всеми святыми и демонами преисподней. Это понятно?

Я невольно усмехнулся. Вот он, настоящий Германн Белозёров — не мягкотелый подкаблучник, а отец, защищающий свою дочь.

— Предельно понятно, граф. И могу заверить — пока я жив, с Полиной ничего не случится. Даю слово аристократа и мужчины.

— Хорошо, — выдохнул Германн, и в его голосе снова появились привычные мягкие нотки. — Я рад, что мы понимаем друг друга. Берегите её, Платонов. Она всё, что у меня осталось… настоящего.

— Берегу и буду беречь.

— Тогда… удачи вам в грядущих испытаниях. И ещё раз простите за Северных Волков. Постарайтесь найти с княжной общий язык — под всей этой бравадой скрывается хороший человек.