– Вот это тоже надо приколотить, - говорит она.
– Завтра приколочу...

Она говорит это, как бы извиняясь перед кем-то, как бы ожидая, что, может быть, сам Василий Егорович еще вернется в свой дом. А он где-то, вот здесь недалеко, схоронен, где-то недалеко от тех могил, в которых хранились и сейчас хранятся собранные им снаряды. Надо бы забрать их отсюда. Надо придумать, как их забрать. Лучше всего поговорить с Сазоном Ивановичем. Он, пожалуй, их отвезет. А Ева укажет могилы...

– Осторожнее иди, - говорит Ева.
– Здесь ботва. Она, как проволока, впотьмах цепляет за ноги. Можешь упасть.
– И притрагивается к локтю Михася.
– Боже мой, боже мой! Я привыкнуть не могу к тому, что ты уже ходишь. Еще утром был почти мертвый. И уже ходишь. Не трудно тебе? Не устал?

– Нисколько.

– Это же просто чудо... Нас учили в институте, что больным после шока нельзя напоминать о прошлом их состоянии. Но я считаю это глупостью. Смотря какие больные. Если мужественные люди, их ничем не испугаешь. Я считаю тебя мужественным. А как же иначе? Я уважаю и люблю только мужественных людей. Вот ты, например, ведь совсем молодой человек. Сколько тебе лет?

– А что?

– Какой странный. Не хочешь даже сказать, сколько тебе лет. Ведь это только женщины скрывают свой возраст. А я, женщина - и не скрываю. Мне сегодня исполнилось уже двадцать два года...

– Это тоже немного, - говорит Михась.
– Вот если б сорок два, тогда плохо...

– Двадцать два - это уже серьезно. Для женщины это значит, что уже проходит молодость. Вот так она проходит, - встряхивает головой Ева. На голове у нее вспорхнул легкий платочек.

"Все немецкое, - с еле тронувшей сердце неприязнью думает Михась.
– И платочек, наверно, немецкий. Откуда он?"

Ева останавливается у старой сосны, обнажившей на краю оврага свои могучие корни.

– Вот сюда прямо за корни я их впихнула. Все три ящика. И присыпала землей. Боялась, что немцы найдут. Бомбы, я думаю, они здесь видели. Они на второй день здесь все обыскали. Но бомбы, они понимают, давно лежат. Это даже хорошо, если они их видели. Значит, наше предположение, о котором мы говорим в гестапо, что это мина или снаряд оказались в железном ломе и привели к взрыву, - правильное предположение. А котел весь измят. Его выбросило взрывом. И он валяется там - тоже как железный лом. Еще две гильзы пустые валялись. Но я их сразу же убрала. Немцам сейчас, пожалуй, не к чему придраться. А эти ящики они никогда не найдут. Даже не догадаются. Только надо их поскорее отсюда забрать. Я, пожалуй, смогу достать лошадь.

– Где?

– Я поговорю с Сазоном Ивановичем. Я его видела сегодня утром. Он просил меня завтра к нему прийти. Хочет нам помочь. Сказать ему, что ты здесь? Он примет какие-нибудь меры...

Михась не отвечает. Ева снова задает ему тот же вопрос.

– Подумаем, - наконец говорит Михась.

– Может, ты хочешь посмотреть, что осталось от сторожки? Хотя это для тебя сейчас сравнительно далеко. Ты, пожалуй, устанешь. И тебе это, наверно, неприятно...

Михась молчит.

– Ты почему молчишь? Тебе трудно говорить?

– Нет, я просто думаю.

– Просто думаешь? Ну, думай. Может быть, лучше сядем?

– Нет, я хочу посмотреть на сторожку.

Ева так спокойно разговаривает с Михасем, так уверенно ведет его по буеракам, как будто немцы давно уже ушли из этих мест, как будто и война кончилась.

Они выходят на узкую дорогу, где не разъедутся, пожалуй, два автомобиля, две телеги.

По этой дороге двигались немецкие мотоциклисты в тот вечер. Ева показывает место, где их обстреляли партизаны.

– А Эрика убили у часовни. Он ехал третьим в колонне. Он хотел развернуть мотоцикл. В это время его убили.

Михасю абсолютно все равно, где убили этого Эрика. Убили и убили. И спасибо, что убили. А Ева зачем-то рассказывает подробности.

– Ну кто это мог видеть, как это было?
– почти раздраженно говорит Михась.
– Никого же здесь не было...

– Мне рассказывал это один полицейский. А ему рассказали немцы. А Эрика многие знали в Жухаловичах. Его команда тут давно, почти с прошлой зимы. И он был известный танцор...

– Значит, свое оттанцевал. Пусть не жалуется. Мы его не звали на танцы, - хмуро говорит Михась.
– Будет время - и остальные оттанцуют...

Михась обозлен. И не на Эрика какого-то, а на Еву. Зачем она все это ему рассказывает? Неинтересно это все Михасю.

Они подходят к сторожке. Стены ее, каменные, сохранились. Вырвало только крышу, и она - железная, куполообразная - повисла сбоку, как огромная шляпа.

Внутри сторожки образовалась глубокая воронка - глубже той ямы, что была. Завалило кирпичами и землей и верхнее горно и верстак.

Ева не рассказывает, где лежал Василий Егорович. И Михась не спрашивает. Не хочет спрашивать. Обходит сторожку. Останавливается у горбатой горы из досок.

– А я где был?

– Вот здесь, почти в самом центре, - показывает Ева и поднимается на доски.

– Значит, здорово меня шарахнуло.

– Мягко говоря, - добавляет Ева.

– Это и вытащить меня было трудно.

Михась больше не может сердиться на Еву. Опять подходит к сторожке. Останавливается у пролома двери. Дальше не пройдешь.