Акишра пылали в воздухе над домом.

Десятки тысяч червей вылетали в никуда и сгорали без следа. По крайней мере, из этого мира, подумал Гарнер. Полностью это их не уничтожит. Окончательно их ничем не возьмёшь.

Туман рассеялся, над бассейном воссияло солнце. Призрачные формы стёрло с небес. Магнуса больше не было. Без Акишра Больше Чем Человек и его пособники стали кучами дымящейся плоти, которые некому было оживить. Лонни с Прентисом вытаскивали из гриль-печки несчастную обгоревшую негритянку.

Гарнеру вдруг так поплохело, что он испугался, как бы не уронить Констанс. Сердце его исполняло барабанный ритм, во рту было сухо, как в пустыне. Но ему нужно было ещё кое-что проверить. Он с трудом повернулся и заглянул в бассейн.

Вода в бассейне утратила прежний цвет, стала прозрачной, как хрусталь, и словно бы подсвеченной изнутри. Старый бородатый хиппи в пикапе был, разумеется, мёртв.

Пикап объяло фиолетовое свечение, и, как нить в лампе накаливания, собственным психоделическим огнём ослепительно сверкал на водительском сиденье неопалимый морщинистый планокур, торжествующе ухмыляясь после смерти.

Гарнер обрадовался, что захватил с собой цветы. В палате Констанс их не было. Она сидела там — в потрёпанной футболке «Симпсонов» и шортах, босая. Она прибавила в весе. Немножко больше, чем требовалось. Раньше, в первые месяцы после Ранчо, она вообще едва прикасалась к еде, а теперь переедала. Он не знал, к добру это или к худу.

Она сидела за своим столом у окна, развернув экземпляр «Сансет Мэгэзин», и рассеянно смотрела картинки. Окно было широкое и выходило на лужайку, где пациенты госпиталя занимались лечебной физкультурой. Ещё там проводили спортивные состязания и праздники, а также выгуливали кататоников в колясках. Небо затянули облака, и света через окно сочилось немного. Деревья, отгораживавшие госпиталь от мира, начинали рыжеть и краснеть.

Минуту он простоял, глядя на неё и внутренне собираясь.

Ей лучше, сказал он себе. Ей и вправду лучше. Многомесячный делирий остался позади. Она перестала резать себе руки и кидаться на людей.

— Привет, дочка, — Гарнер положил букет цветов на столик у койки, присовокупив к нему упаковку печенья. — Принюхайся, как приятно пахнет. Я не про себя и не про еду. Я даже не про печеньки. Я про цветы. Любишь гвоздики, э?

— Конечно. — Она смотрела в окно. — Снова будешь с нами вечером телик смотреть?

В её интонации было нечто, низринувшее его в серую бездну безнадёги. Его будто продырявили насквозь. Но он сказал:

— По графику. Я на весь этаж печенек заготовил.

— В следующий раз привези Марсии другие сласти. Она печенек не любит. У неё пунктик на печеньках. Её однажды пытались задушить, пропихивая печенюшку в дыхательное горло. Это мама с ней сделала. Сказала, что слишком много ест, и попыталась ей урок преподать. Ну и вот, чуть её не убила. Печенькой.

Голос у неё был скучный, монотонный. Ему захотелось её обнять. Но он знал, лучше не стоит.

Она перелистнула страницу. Он предусмотрительно не задерживал взгляда на обрубке пальца. Помедлив, спросил:

— Ты пойдёшь на собрание анонимных?

— Угу. Меня тут уже год прочищают. На следующей неделе поплачемся друг другу в жилетки. Я ж тебе не сказала... меня выбрали ответственным секретарём городской группы.

— Отлично.

Её голос был ровным, как линия на ЭКГ Алевтии.

— Ну... — Он боялся спрашивать, чтобы Констанс опять не сорвалась в одну из тех истерик, после которых Гарнеру приходилось собирать себя по кускам. Но ведь уже сентябрь, и лечащий врач сказала, что этот вопрос надо задавать в начале каждого месяца, мониторить... Он глубоко вздохнул и ринулся вперёд: — Как насчёт того, чтобы остаться дома на выходные? Я тебя отвезу сюда в понедельник с утра. Думал, в пятницу...

— Нет.

— Может, подумаешь?

— Нет.

— Констанс, ну почему? — взорвался он.

— Я жила в этом доме.

Она смотрела в окно. Голос её оставался монотонным, но понизился на октаву.

Он ждал. Она больше не промолвила ни слова.

— Продолжай, — попросил он. — Пожалуйста.

Девушка покачала головой. Ему захотелось подойти к ней, обнять, да хоть за плечо потрогать. Но он знал: ей не понравится. Она не любила, когда к ней прикасались.

Впрочем, она хоть что-то сказала. Я жила в этом доме.

Она жила в этом доме, когда встретила Эфрама Пикси.

— Почему ж ты мне раньше не говорила, что дело в доме? Что ты из-за этого не хочешь приезжать... Я-то думал, дело во мне.

Она пожала плечами. Ему представилась вдавленная ботинком в грязь кукла Барби.

— А не хочешь провести со мной какое-то время в другом месте? Скажем, у тёти в Портленде?

С бьющимся сердцем он прождал ответа двадцать секунд, затем Констанс кивнула, и его охватило облегчение. Он хотел ещё спросить, как там лечение, но не стал.