Джеффри посмотрел на меня, потом снова на Кена:

– С тобой такое было, что ли?

– Ага, спасибо этому сраному Райану Ланкастеру! – воскликнул Кен. – Где вы вообще были последние три года? Заперлись, на хер, в танке со своими вязаными жилетами и графикой а-ля эмо? Этот мудак мне чуть все волосы не повырывал, когда я ему сказал, что мы никакие не друзья. Сказал, что я теперь у него в списке, такой весь из себя суперзлодей. Я потом ему это припомнил раз тысячу. Так что мой вам совет: не доводите до беды, карапузы! Шлите этого Гаудожоруса куда подальше, пока он к вам не прилип.

Я молча взмолилась, чтобы Кен и его друзья уже наконец ушли.

– Спасибо за совет, – проговорил Джеффри совсем не благодарным тоном.

Кен спустил ноги со стола и встал.

– Расхотите быть такими дерзкими, когда поймете, что я прав, – сказал он и зашагал прочь.

Его друзья собрали свои сумки и последовали за ним.

Мы с Джеффри сели на освободившиеся места.

Джеффри вздохнул.

– И не говори, – сказала я.

Кто-то за соседним столиком фыркнул и ткнул пальцем. Я подняла глаза и увидела Марка, который, споткнувшись, выкатился из очереди и направился к пустому столику у окна. Как и все, на ходу он озирался, ища, с кем бы сесть.

Джеффри тоже за ним наблюдал.

– Может, мы это самое… – спросил он.

Я посмотрела, как Марк сел. Как он приступил к макаронам. Он сгорбился, и его пропитанная потом рубашка задралась, обнажив клок волос в самом неудачном месте. Я знала, что не стоит его обзывать Марком-гаудожорусом. Я знала, что быть толстым вовсе не плохо и нельзя над этим смеяться, да и вообще нельзя смеяться над людьми.

А еще я знала, что безопасность каждый создает себе сам и что дружелюбно относиться к Марку уже оказалось небезопасным.

Поэтому я сказала:

– Не-а, не надо.

И мы не стали.

Шаги Марка настигают нас с пугающей скоростью. Что-то он чересчур шустрый, с его-то громоздким телом. Как ни оглянусь – он позади нас. Двадцать пять футов. Двадцать футов. Двадцать пять.

Охота бежать быстрее, но я притормаживаю, чтобы Джеффри не отстал. Охота бежать изо всех сил, потому что я знаю, что смогу обогнать Марка. Я не устаю и никогда не спотыкаюсь. Джеффри запыхался от нашего марафона из администрации и сейчас не может войти в ритм, бежит неровно и чахло.

До лестницы в котельную, спрятанной между столовкой и спортзалом, мы добираемся раньше, чем должны. Подозреваю, что Школа перенесла ее поближе, чтобы нам помочь. Я распахиваю дверь и пропихиваю Джеффри вперед, ныряю следом, захлопываю дверь и запираю замок. В узкое прямоугольное окошко над дверной ручкой я вижу выпученный белый глаз и часть грязной желтой морды. Собако-мышино-медвежье рыло Марка долбится в стекло.

– Давай, – говорю я Джеффри, – спускайся!

Ручка двери дергается. Дверь плотно закрыта.

Я отворачиваюсь и спускаюсь вслед за Джеффри. Всю лестницу освещает лишь маленькая красная лампочка в самом низу. Джеффри уже ждет меня там, подняв голову и вслушиваясь в грохот двери.

– Не обращай внимания. – Я шагаю мимо него ко второй двери. – Он уйдет.

– Он никогда еще так себя не вел, – говорит Джеффри.

– Он никогда еще так сильно не менялся, – отвечаю я.

Как и внутренний дворик, котельная не чувствует вдохов и выдохов Школы. Всегда одна и та же пещера из стали и огня. Большую ее часть занимает сердце Школы – котел, чьи корни-трубы устремляются вверх и вгрызаются в потолок и стены, словно котел удерживает всю Школу от распада. Котел скалит зубы решетки – пасть светится оранжево-красным. Здесь тепло, но никогда не жарко. Уж точно не мне.

Джеффри таращится на котел с тем же благоговением, что и я, когда очутилась тут впервые.

– Это здесь ты спишь? – спрашивает Джеффри.

Я веду его между трубами. За котлом, между его артериями, есть уголок, застеленный одеялами и подушками. Я устраиваюсь поудобнее и хлопаю по матрасу рядом с собой. Когда я первый раз попала в котельную, это гнездышко уже было обустроено, словно кто-то спал в нем до меня. Меня привели сюда инстинкты, мышечная память. Возможно, это я здесь и спала, просто позабыла.

– Здесь нас никто не найдет, – говорю я. – Подождем, пока Марк не свалит. Тогда вернемся в Фонтанный зал и расскажем остальным, что произошло.

Джеффри забирается на матрас и подтягивает ноги к груди. Лицо потускневшее, изможденное – от усталости у него всегда так. Он потирает правое запястье, будто потерял часы, которые обычно носит. Я хочу обнять его, помочь ему, но не знаю как. У меня болезненное чувство, что когда-то я знала и проблема уже не в том, что я забыла, а в том, что мне больше не разрешено.