Джеффри моргнул.

– Почему тебе кажется, что они из-за этого будут над тобой смеяться? – спросил он.

– Потому что я чокнутая! – закричала я на него. В спортзале в нашу сторону повернулись головы. Джеффри открыл рот, чтобы возразить, но я его перебила: – Я эта чокнутая девчонка, которая малюет жуткие рисунки, у которой глаз косит и которая постоянно носит черные водолазки! Мне нельзя западать на таких, как Джейк!

Моя грудь была полна ядовитых шипов и битого стекла. Возвращаться в спортзал было нельзя. Невидимая стена физически не пускала меня обратно. Джеффри меня не понимал. Он был мальчиком, и вдобавок всем нравился. Он нравился даже тем, кто над ним смеялся.

– Это полная чушь! – Джеффри схватил меня за руку и развернул лицом к себе. – Что значит нельзя? Чушь. Ты какие-то глупости говоришь.

– Это не глупость, – сказала я.

Еще больнее было оттого, что он со мной спорил.

– Мне пора, – сказала я.

Он отпустил мою руку.

Я написала миссис Андерсон, что заболела, а потом позвонила папе, чтобы он меня забрал. Он приехал без вопросов.

Тем же вечером мне пришло семь обычных и два голосовых сообщения от Джеффри. Я их проигнорировала. И в интернет заходить не собиралась ни за что. Я свернулась калачиком под одеялом, пытаясь представить, как завтра пойду в школу. Сбежать я могла только один раз.

Я подкрадываюсь ближе, чтобы осмотреть тело. Зрелище замечательно похоже на то, что произошло во дворе. Расшвырянные конечности, оторванные и брошенные в стену, покромсанный мех, будто от тела отдирали куски зубами. Над одной скулой красуется дыра, глазница обезображена так, что глаз вывалился и укатился. Единственное отличие – кровь Марка не растекается красиво, как у Джули, – она окрашивает стены и лежит вокруг тела веером, словно ее выплеснули из банки.

В воздухе витает насилие – ощущение густое и гнетущее. И знакомое. Мне не нравится, что оно становится знакомым.

Я поворачиваюсь и бегу. Стук сердца отдается в голове, заполняя эхом тишину коридоров. Коридоры прежние. Иногда Школа что-то меняет. Проход между коридорами находится то в одном конце, то в другом. Два коридора порой накладываются друг на друга, и надо несколько раз зайти и выйти из класса, чтобы попасть в нужный. Иногда двора вообще нет. Сейчас он есть, и ничего в нем не изменилось, кроме того, что тело Джули исчезло. Единственный признак того, что она здесь была, – кровь, ржавчиной проступающая на камнях.

Джеффри здесь тоже нет. Что-то не так. Если бы все было нормально, рассуждай он нормально, он был бы здесь, размышлял, что происходит. Я бы сказала ему, что нашла тело Марка. Я бы сказала ему, что тот, кто убил Джули, все еще где-то тут ходит, все еще преследует нас. И больше я не выпускала бы Джеффри из виду.

Я выскальзываю со двора и спешу в Фонтанный зал. Нас собралось еще больше, все сгрудились, как испуганные мыши. Сосчитать не могу: человек, пожалуй, тридцать пять – количество как-то нестабильно. Когда я вбегаю, оба фонтана выплескивают в воздух изящные дуги блестящей пурпурной воды, будто Школа приветствует мое возвращение. Сисси вылезает из своей палатки.

– Кот! – кричит она с облегчением. – Ты слышала шум?

– Какой шум? – спрашиваю я.

– Крики, и… словно что-то рвется. Было ужасно.

– Это Марк, – говорю я и мгновенно жалею: Сисси бледнеет. – Он мертв. Та же история, что с Джули.

Только вот крик? Марк никогда не кричал. Марк вообще не издавал никаких звуков, он ведь больше не мог говорить. Или нет?

– Значит, кто-то и правда собрался нас попереубивать, – говорит Пит, и его глаза-фары то открываются, то закрываются.

– Что же нам делать? – спрашивает Эль.

– Надо держаться вместе!

– Надо найти эту мразь и убить его.

– Наверняка кто-то из админов.

– А если нет?

– А кто тогда?

– Может, Хронос и Часы!

– Хроносу плевать на нас. И на них. И на всех.

– Эй! – От моего крика толпа замолкает. Рот я открыть не могу, но громкость моего голоса, похоже, безгранична. – Мы не знаем, кто и зачем это делает. Мы не знаем, что планируют админы, хотя вряд ли они скоро придут за нами. – Я вспоминаю руку Джейка, прибитую к двери, и вздрагиваю. – Мы должны работать вместе, если хотим поймать того, кто это делает. Увидите что-то подозрительное – сообщите мне, хорошо?

– С чего это именно тебе?

– Ага, ты-то что сделаешь?

Что я сделаю? А остальные что-нибудь сделают? Мне хочется на них накричать. Все это время они ждали от меня ответов, а теперь, когда я всего лишь пытаюсь их организовать, они ведут себя так, будто я переступила черту. Сверлю взглядом их лица. Они замолкают. Я хочу, чтобы они боялись моих глаз. Хочу, чтобы знали: я пытаюсь что-то исправить, потому что где-то внутри чувствую, что со мной скоро случатся другие перемены, уже не такие безобидные, как с глазами.