— А… поняла…

— Это два основных признака, говорящие, что что-то не в порядке. Остальные подробно описаны тут. Но в каждом отдельном случае всё индивидуально, поэтому только вы можете увидеть какие-то… сбои… А теперь мне только остается пожелать вам доброго пути…

Через час Соня, снова налегке, но на сей раз в компании, поднялась по трапу самолета. Торжественное и тёплое прощание с Фондом омрачило разве что явление Раушании. Та стояла в сторонке, внимательно наблюдая за тем, как немногочисленный персонал бункера жмёт руки Соне и Адаму. И взгляд её был недобр. Соня заторопилась. Ей вдруг пришло в голову, что эта мерзкая баба может прямо сейчас все испортить. В последний момент выступить с заявлением, что после выявленных сбоев в финальном тестировании Совет директоров решил перестраховаться и ликвидировать сомнительное Творение.

Ей представилось, как в ту же секунду появляются те самые вооруженные охранники из «пыточной», тыкают её Адама электрошокерами, а потом уволакивают в неизвестном направлении, пока ее, Соню, беспардонно вышвыривают за дверь.

Но вместо этого Раушания с не вполне понятным Соне злорадством кивнула и скрылась. Путь был свободен.

— Мы едем домой, — мягко произнесла она Адаму, когда самолетная дверь опустилась, отсекая от них ангар, — Самое время для шампанского!

Адам поцеловал её руку и разлил по сияющим фужерам пенистый, сладкий напиток. Молча выпили. Соня с трепетом и каким-то давно забытым, подростковым смущением разглядывала своего нового мужчину. Он выглядел удивительно нелепо в белом хлопковом костюме с юбочкой, как у арабов, к тому же до неприличия ему малом, и она решила, что сразу по возвращении домой, выбросит его.

Он отхлебнул из своего фужера и поморщился. Соня звонко рассмеялась.

— Я тоже не люблю шампанское, но оно так забавно пьянит, — произнесла она, — Дома мы будем пить вино. Много вина! И ходить голыми! И есть всё, что захотим!

— Дом…, - с мечтательной задумчивостью повторил Адам. Голос его был совсем другим, чем у Жени — более низким и с хрипотцой — но Соню это совершенно не волновало, — Я помню наш дом… И тебя в нём помню. Ты была совсем другой… И, если начистоту, я сейчас с трудом тебя узнаю…

— Правда? И в чем же отличия? — девушка с интересом глядела на Адама, ожидая продолжения, но он отвернулся и с отстраненной задумчивостью уставился в чёрный иллюминатор на свое расплывчатое отражение. Соня, каким-то непостижимым прежде чутьём, уловила, что он не настроен к разговорам и, не желая ему докучать, подлила себе еще немного шампанского, откинулась на спинку белого кожаного сидения и прикрыла глаза в неземном, ангельском покое.

На задворках сознания промелькнул призрак Раушании, и Соне неожиданно пришло в голову, что «сбой» был делом её рук. Что это именно её заботами Адик сейчас сидит напротив. Но мотивы этого ей были совершенно не понятны, ведь очевидно, что её неприязнь к Раушании взаимна. Что она активно препятствовала включению Сониной кандидатуры в «программу»… Впрочем, быть может, Соня тут и не при чём, и та помогала другому скульптору. Каким образом? Ну, например, разбавляла его безнадёжные результаты отличными показателями Адама.

Почувствовав движение машины, Соня выбросила Раушанию из головы. Плевать! Главное — они выбрались.

Месяц благословенного заточения подошел к концу. Совсем скоро им придётся окунуться в мышиную возню городишки, где на каждом шагу кому-то что-то от тебя непременно нужно. Но внутри её ничего не зазвенело и не взбунтовалось. Что-то подсказывало ей, что с грозовым вихрем, наконец, покончено, и навеки настанет штиль. Да, совсем скоро надо будет заняться продажей дома и переездом, ибо жить в жить в одном городе с Женей глупо. На каждом шагу можно столкнуться с ним или его свиносемейкой. Но пока её это не волновало. Всё, чего хотелось — добраться до дома, закрыться на все замки и выдернуть пробку из бутылки «Шардоне»…

…

По возвращении, неотрывно наблюдая за Адамом, Соня все больше убеждалась, что он гораздо больше похож на неё саму, нежели на свой прототип — Женю. От Жени в нем были разве что внешность, от неё же — всё остальное, и это её более, чем устраивало.

Он был столь же немногословен, как она. Так же любил уединение и тишину. Любил те же блюда, что и она (никакой ливерной колбасы и майонеза!), и так же, как она, чутко улавливал личные границы. Ей не пришлось учить его, как в своё время Женю, что нельзя заходить в мастерскую, когда она там. Работает она или просто ест мороженое в своем любимом кресле — не важно! Без приглашения туда хода нет! Он сам это как-то осознал в тот самый миг, как увидел заветную дверь. Того же правила придерживалась и она, хотя и позволяла себе, на правах хозяйки, иногда подсматривать за своим Творением.

Границы стирались только в постели. Соня, готовящаяся к своей «первой брачной ночи», страшно нервничала, но была и воодушевлена, представляя, как будет «учить» этого необъезженного жеребца всем необходимым для неё приемам. Тем, которыми всегда пренебрегал Женя, считая их не имеющими значения закидонами. И каково же было её ликование, когда он мгновенно и безошибочно, словно телепатически подключившись к её женскому естеству, уловил и претворил в жизнь каждое ее малейшее желание…

Он был неопытен, но ей ни разу не пришло в голову сравнить его с чистым листом бумаги. Это не был младенец в теле мужчины, это была уже состоявшаяся личность, имеющая собственную точку зрения, пристрастия и убеждения.

Не имел Адам разве что памяти, ибо помнить ему было в сущности нечего. Когда они вернулись, и она пропустила его вперёд, как кошку, в дом, он застыл, оглядываясь, и в глазах его промелькнуло отчетливое разочарование.

Соня смутилась, ожидая совсем иной реакции на свой великолепный домик, и робко взяла его под руку.

— Что? Что не так?

— Это и есть дом?

— Тебе не нравится? — спросила она и тут же порывисто продолжила, — Если хочешь, мы здесь все изменим! Перекрасим стены, купим другую мебель… Но… Нам все равно скоро придется уехать отсюда. По причинам, которые… словом, я тебе потом все объясню. Когда мы немного отдохнём.