Эл Харди не сказал Джорджу ни слова. В этом не было необходимости. Установился уже определенный ритуал. Вслед за Элом Джордж зашагал к библиотеке, его бычья шея полыхала красным огнем… ну, не совсем чтобы полыхала, допустил Эл, но она должна полыхать. Джордж подошел к сенатору и они вместе вслед за Элом вошли в комнату. Все встали. Элу не нужно было вслух раздавать указания — и это было ему приятно. Ему нравилось, когда все идет именно так, как должно идти — без помех, гладко и ровно, чтобы казалось, что он, Эл, вообще не принимает во всем этом никакого участия.

Эл прошел к своему письменному столу. На столе были разложены бумаги. Напротив стола Эла стоял пустой стул. Этот стул предназначался для мэра, но он на суды уже не приходит. «Этот фарс ему надоел», — подумал Эл. В то же время Харди не мог порицать мэра. Сперва судебные разбирательства происходили в зале Городского совета и у людей создавалось впечатление, что мэр и начальник полиции являются немаловажными персонами, но теперь сенатор решил не тратить понапрасну времени на поездки в город…

— Можно начинать, — разрешил Джеллисон.

Первое дело было легким. Дело о вознаграждении. Двое ребятишек Стретча Таллифсена придумали новую ловушку на крыс, в которую попались уже дюжины три этих маленьких грабителей плюс дюжина сусликов. Еженедельно лучшим охотникам на крыс выдавалась награда: леденцы. Последние леденцы в мире.

Харди проглядел свои бумаги. Сморщился. Следующее дело будет потруднее.

— Питер Бонар. Утаивание, — объявил он.

Бонар встал. Ему было около тридцати, может, чуть больше. Редкая светлая бородка. Взгляд Бонара был тусклый. От голода, вероятно.

— Утаивание? — спросил сенатор Джеллисон. — Утаивание чего?

— Он утаил многое, сенатор. Четыреста фунтов куриного корма. Двадцать бушелей посевного зерна. Электробатареи. Две обоймы винтовочных патронов. Вероятно, и еще что-то, но я не смог выяснить.

Джеллисон мрачно посмотрел на Бонара.

— Это правда? — спросил он.

Бонар ничего не ответил.

— Доказано, что он утаил? — спросил Джеллисон у Харди.

— Да, сэр.

— Как должен поступить суд? — Джеллисон смотрел прямо на Бонара. — Ну?

— Черт побери, он без всякого приглашения явился в мой дом и обыскал его! Он не имел никакого права!

Джеллисон рассмеялся.

— Понять не могу, как, черт возьми, они разузнали!

Это знал лишь Эл Харди. Он повсюду имел своих агентов. Харди тратил много времени на беседы с людьми, так что узнать нужное ему было не трудно. Поймал кого-нибудь на проступке и не отпускай его просто так, а пошли его разузнавать и выведывать — и очень скоро в твоем распоряжении окажутся нужные сведения.

— Больше вас ничего не волнует? — спросил Джеллисон. — Лишь то, как нам удалось выяснить?

— Это мой корм, — ответил Бонар. — Все это мое. Мы разыскали это — я и моя жена. Разыскали и привезли на моем собственном грузовике, и какое право вы имеете вмешиваться, черт побери?! Мое имущество, находящееся на принадлежащей мне земле.

— У вас есть куры? — спросил Джеллисон.

— Да.

— Сколько? — Бонар не ответил, и Джеллисон перевел взгляд на остальных, присутствующих в комнате. — Итак?

— Несколько должно быть, сенатор, — сказала одна из ждущих своей очереди — женщина сорока лет, выглядевшая на все шестьдесят. — Четыре или пять куриц и петух.

— У вас не было необходимости иметь четыреста фунтов корма, — вывод Джеллисона был вполне логичен.

— Это мой корм, — стоял на своем Бонар.

— И посевное зерно. Здесь люди будут умирать с голоду, поскольку, если мы хотим собрать урожай в будущем году, мы должны сохранить для посева достаточное количество зерна. А вы утаили двадцать бушелей. Это убийство, Бонар. Убийство.

— Вам известны законы. Нашел что-либо, сообщи. Черт возьми, мы же не забираем все подчистую. Мы не ставим препоны инициативе и предприимчивости. Но вы обязаны были сообщить о находке, чтобы мы могли планировать.

— И вы бы забрали половину. А то и больше.

— Естественно. Черт побери, нет смысла вести разговор дальше, — сказал Джеллисон. — Кто-нибудь хочет высказаться в его защиту? — Ответом было молчание. — Эл?

Харди пожал плечами:

— У него жена и двое детей — в возрасте одиннадцати и тринадцати лет.