Прилипало, видимо, решив, что настал его звездный час, развел руками.

— Ну, тогда… тогда, как я и говорил! Мы исключили три самые частые причины — лекарства, алкоголь, вирусы. Все мимо. Значит, остается только одно — идиопатический гепатит!

— «Идиопатический»? — я перебил его, не в силах сдержать усмешку. — То есть, «гепатит с неизвестной причиной»? Какой удобный диагноз. Особенно для итогового отчета в Гильдию. «Пациентка Аракелян скончалась от болезни, причину которой мы так и не смогли распознать». Очень профессионально, ничего не скажешь.

В кабинете повисла напряженная тишина. Все смотрели на меня. Кажется, я немного перегнул палку со своим сарказмом.

— А у вас, Разумовский, я так понимаю, есть другая, более «гениальная» версия? — Гогиберидзе раздраженно посмотрел на меня. — Раз уж вы такой умный, что с легкостью отвергли все наши предположения!

Я встал.

— Есть, Георгий Давидович. Но для того, чтобы ее подтвердить, мне нужно еще раз осмотреть пациентку. Вы не против?

— А вы мне не доверяете? — Гогиберидзе смерил меня тяжелым взглядом.

— Я вам доверяю, Георгий Давидович, — я спокойно посмотрел ему в глаза. — Просто я хочу посмотреть на нее сам, своими глазами. Можно?

— Да, — он кивнул. — Конечно. Коллеги, консилиум на сегодня закончен. Всем спасибо. Прилипало, вы со мной. Пошли.

Мы втроем вышли из кабинета и направились в сторону реанимации.

— Ну, двуногий, ну ты даешь! — тут же прокомментировал Фырк, который, видимо, все это время сидел где-то под столом и с интересом слушал наши дебаты. — Тебя теперь, как особо важного лекаря, на консилиумы приглашают! С тобой советуются! Молодец! Знал я, что не зря такого двуногого себе выбрал! Видел в тебе потенциал!

Мы пришли в отделение интенсивной терапии. Мариам лежала на кровати, вся опутанная проводками и трубочками. Вид у нее был, прямо скажем, не очень.

— Фырк, — мысленно скомандовал я. — Давай, ныряй. И еще раз внимательно посмотри ее печень. Что там с ней случилось за ночь?

— С превеликим удовольствием, двуногий! — хихикнул он и тут же растворился в воздухе.

Я подошел к кровати Мариам, взял ее руку, пощупал пульс, посмотрел на показатели монитора. Все было плохо. Переливание крови, которое ей делали всю ночь, не давало никакого эффекта. Печень отказывала. Организм медленно умирал.

Тут из-за спины вынырнул Фырк.

— Все очень плохо, двуногий, — прошептал он. — Полная беда! Ее печень… она как будто… рассыпается на части!

И тут Мариам резко закашлялась, ее тело выгнулось дугой, а показатели на мониторе тревожно запищали.

Прилипало и Гогиберидзе тут же бросились к ней. Аппаратура над койкой выла оглушительной, непрерывной трелью.

— Давление падает! Пульс нитевидный! — крикнул Прилипало, лихорадочно проверяя датчики на её пальце.

— Дефибриллятор, живо! — рявкнул Гогиберидзе уже подбежавшей медсестре, срывая с груди Мариам рубашку. — Адреналин, кубик в вену! И готовьте интубационную трубку, она перестаёт дышать!

Медсестра с тележкой экстренной помощи уже была рядом. Гогиберидзе схватил шприц, вогнал иглу в катетер на её руке. Прилипало тем временем уже накладывал электроды дефибриллятора, выкрикивая:

— Разряд! Все отошли!

Я резко развернулся и, не говоря ни слова, выбежал из палаты реанимации, оставив Гогиберидзе и Прилипало сражаться за жизнь Мариам.

— Эй, двуногий, ты куда?! — Фырк, который, видимо, не ожидал от меня такой прыти, едва успел за мной. — Там же самое интересное начинается!

— Они и без меня ее пока стабилизируют, — я быстро шел по коридору, лихорадочно соображая. — Ее печень отказывает. Нужно понять, что вообще происходит! Я ее осматривал, ты ее просвечивал, результаты анализов у нас на руках. Печень отказывает, а мы не понимаем, из-за чего. И пациентка на лечение не отвечает. Ты же не можешь все ее тело по косточкам разобрать и каждый миллиметр просканировать?

— Конечно, не могу! — фыркнул он. — На это вечность уйдет! Я же тебе не микроскоп!

— Вот именно! Поэтому мне и непонятно! Пока они там ее стабилизируют, у меня есть немного времени, чтобы подумать.

В голове у меня крутилась одна, самая неприятная, но, к сожалению, самая очевидная гипотеза. Лекарственный гепатит. Острейшая реакция на тот самый Азитромицин, который я настоял ей назначить.

Да, я говорил Прилипало, что этот препарат редко вызывает такие молниеносные и тяжелые осложнения. Но «редко» — не значит «никогда». У нее могла быть редчайшая идиосинкразия, то есть, индивидуальная непереносимость.

Или доза, стандартная для обычного человека, для ее ослабленного «стекляшкой» и, возможно, какими-то скрытыми проблемами организма, оказалась токсичной. Эта мысль мучила бы любого ответственного врача на моем месте. Ведь если это так, то получалось, что я, пытаясь спасти ей жизнь, на самом деле ее и убивал.