Впрочем, пусть она такой и остается. Для остального теперь я есть.

– Пугать их? – спросил я. – Или шантажировать, что мы дело заведем?

– Думай, Вилен, – Мольгер взялся за перо, но так его и не окунул в чернила. – Плевать они хотели на пугалки. Такие всегда найдут, как выкрутиться. Давить на жалость? – он скривился, – Нет у них жалости, только выгоду чуют за версту. А до шантажей им…

Он рукой покачал неопределенно.

Я кивнул. В душе все это я знал давно, просто держал про себя, не хотелось вслух подтверждать.

– Так куда же все идет? – тихо спросил я, все еще задумчиво в окно глядя. – Сколько ни уговаривай, сколько помощи не предлагай, пока они видят выгоду в детях, никто пальцем не пошевелит.

Мольгер покосился на меня, усмехнулся, явно осознав, что я с ним одну волну поймал.

– Есть в этом и второй путь, Вилен, – задумчиво сказал. – Ты ж ведь человек практичный. Свобода детей этим подлецам безразлична… но вот звон монет милее прочего будет.

Я замолчал, стискивая зубы. Слишком уж прозрачный намек… но разве не к этому сам клонился с самого начала? В законе, конечно, другое написано… А по городским, настоящим правилам… на каждого найдется своя цена.

Мольгер прошептал совсем тихо:

– Рекомендаций я тебе не давал, понятно? – а сам усмехается ехидно. – Ты парень умный, своими мозгами до всего дошел. Просто… когда речь о счастье и безопасности детей, тут не всегда в храм за ответом идут, понимаешь? И если ты уж решил до конца идти, то купишь их свободу и точка. Только все быстро делай и осторожно: не вздумай светить суммы или говорить чужим. Подписи – дело наживное, а их "отказную" я оформлю хоть завтра, если принесешь.

Я медленно поднялся, огляделся, в последний раз взглянул на стопки бумаги.

– Спасибо, старик, – бросил коротко.

Мольгер кивнул понимающе и встал рядом:

– Не тяни. Лучше с нахрапа, чтоб опомниться не успели. А то вдруг кто-то уже разнюхал, что ты о детях хлопочешь? Этак они сумеют заранее попросчитывать.

– Пока никто не разнюхает, – коротко бросил я. – Это уж я позабочусь.

Он протянул мне руку, я пожал в ответ. Крепко, понимающе. Усмехнулись мы почти одновременно.

Что уж тут… И не таким я в жизни занимался.

Я вышел из ратуши со скверным настроением. А что тут веселого? Сейчас мне предстоит торговаться за детские жизни. Тут не до утренних шуток да веселых затей. Грязное дело, но иного выхода я не находил.

Быть может, Нина и сама бы захотела во всем этом участвовать, но я ее решил не втягивать. Пусть занимается пекарней. Там тоже дел невпроворот.

Невольно улыбнулся на ходу… А ведь у нее и правда очень здорово все выходило. Видно было, знает, что делает. Как, чего, куда и зачем. Работу тоже умеет организовать.

То, что мне повезло обнаружить ее в своей жизни казалось невиданно щедрым подарком небес. И не только как бизнес-партнера, но… но и как нечто большее и куда более близкое. Вспомнить бы хоть, как вчера меня ломало, когда пришлось от нее оторваться. А она? Доверяла… Я ведь чувствовал, какая она вся была податливая. Если бы только чуть двинулся дальше, она бы противиться не стала. На тот момент…

Пришлось даже головой потрясти. Не время сейчас об этом думать. А то в чреслах опять все… сводить начнет.

Дорогу к дому Боди я помнил.

Эти окраины всегда были жилой язвой на теле города: запах старых тряпок, прокисшего пива, отходов из мастерских, стоял здесь плотный, как дым на пожарище. Он въедался и в стены, и в местное население. Хотелось зажать нос хоть чем, но я держал лицо. Что я, девица какая?

Дверь нужную в конце тупика сыскал без проблем. Постучал коротко, резко, чтобы у них в мыслях сразу зародилась тревога.

– Кого принесло? – донесся изнутри сиплый, раздраженный голос.

Я не стал отвечать, толкнул дверь плечом и вошел. Внутри было темновато, изгалялись лишь редкие пятна света, пробивающиеся сквозь поломанные ставни.

Отец Боди, Валер, сидел за столом, по-хозяйски развалившись: на щеке недельная щетина, перед ним пузырь с каким-то мутным пойлом. За печкой возилась мать, вроде Ольга. Кася юркнула в другую комнату при виде меня, прижимая к груди лохматого зайца без уха. Бедная, даже не пискнула.

Чего не любил в жизни, так это когда сильные слабых притесняют.