Юрий Васильевич скептически хмыкнул, но продолжать эту тему не стал. Как бы Стефан ни старался, а в одиночку осман ему не одолеть. И никакие союзы не помогут, потому как все его соседи тянут в свою сторону. Брат Иван всё правильно делает, собирая земли в единый кулак, но как же медленно всё происходит!

Царевич и князь вновь молчали. Обоим хотелось домой, чтобы заняться домашними делами, но из-за быстро набирающих силу осман политический расклад вновь поменялся и с повседневностью придётся обождать. Затишье прервал стук в дверь.

— Чего ещё случилось? — спросил Иван Иваныч, увидев просунувшуюся голову своего телохранителя.

— Так там боярышня спрашивает, как князь себя чувствует. Переживает.

— Скажи обождать нас, — переглянувшись с Юрием, велел царевич. — Сейчас подойдем.

— Ага, передам.

Глава 23.

Губы Евдокии жалостливо изогнулись, когда она увидела похудевшего князя. Князь предстал перед ней с очертившимися скулами, залегшими тенями вокруг глаз и заострившимся носом, ставшим похожим на клюв коршуна. Такие носы к старости совсем провисают, а если ещё бородавка вскочит, то вовсе баба-Яга будет, а не князь! Воображение боярышни быстро нарисовало ужасную картинку, и она зажмурилась.

— Евдокиюшка! — встревоженно позвал её Юрий Васильевич, делая шаг к ней, намереваясь закрыть от злого мира в своих объятиях.

Она подалась навстречу, затихла, уткнувшись в его грудь, а потом всхлипнула и, отпихивая его, спросила:

— Чего это слуга тебе свежую рубаху не дал? У меня аж в глазах режет.

— Дунь? — укоризненно позвал её царевич, но она шмыгнула носом и, достав платок, пояснила:

— В моей повозке пахнет травами, которые я взяла с собой на всякий случай. Сначала было приятно, а теперь на любой резкий запах из носа течёт... Сил моих уж нет, весь нос издергала, а не проходит…

Евдокия повернулась к Юрию Васильевичу и поклонившись, попросила прощения.

— Не прими мои слова в обиду! Стыжусь я сопливой ходить оттого и ворчу, — поднося платочек к носу, она высморкалась и постаралась незаметно спрятать его в рукаве. Настроение у неё было никакущее: из-за клопов в чужой постели она не выспалась, а ещё неизвестно, как сказалось на здоровье очередное похищение. Сейчас кажется, что всё обошлось, а завтра может паника перед лестницами появиться, потому что именно по лестнице её тащили, как мешок.

Евдокия мнительно прислушалась к себе, ища в себе затаившиеся последствия пережитого, но ничего не почувствовала, и это было даже обидно. Всё-таки творческие люди склонны к переживаниям, а с неё всё как с гуся вода…

— Дунь, ты какая-то сердитая, — заметил Иван Иваныч. — Случилось чего?

Боярышня всплеснула руками, намереваясь напомнить, что вчера случилось и даже синяки имеются, но её порыв быстро угас. Уж царевич сразу догадается, что не в волнении дело, а в клопах и недосыпе.

— Хотела Юрия Васильевича увидеть, — печально произнесла она. Горестно вздохнула. — Увидела. Пойду я.

— И даже не спросишь, что мы узнали у слуги дона?

Евдокия нахмурилась. Слова дона Игнасия о тайнах мира зацепили её. Слухи о скрытом мировом ордене ходили на протяжении всей истории Земли именно из-за замеченного влияния на правителей. Вот только конечные цели никто так и не сумел определить.

А может, всё лежит на поверхности? Звездочёт же болтал о необходимости довести мир до края, чтобы вынудить бога к общению и узнать что-то чрезвычайно важное для себя. Тогда погоня за властью и влиянием на правителей всего лишь инструмент.

— Дунь, у тебя сейчас такой глупый вид, — озабоченно произнёс царевич. Евдокия обиженно посмотрела на него, но постаралась сделать умное лицо и при этом не упустить нить своих рассуждений. Ей вспомнилось, что не только звездочёт разглагольствовал о чужих планах, но и она не единожды разумно высказывалась, что надо дела делать, а не болтать. И сейчас Евдокии показалось, что это чрезвычайно жизнеспособная мысль. Пусть потомки думают о целях тайного мирового правительства, когда у них других забот не останется, а у неё дела и все важные.

— Итак, — как можно строже произнесла она, — что же нам поведал остолоп дона Игнасия?

— А ничего! Он ныне блаженным стал.

— Как это? — её брови в изумлении вскинулись. — Иван Иваныч, ты издеваешься? Ты же знаешь, как я к ним отношусь.

— Иди сама посмотри, — дернув головой в сторону, бросил он.

— Ни к чему боярышне смотреть на такое, — заступил ей дорогу князь.

— Дядька, ты ж сам говорил, что надо нашу Дуньку поспрашивать, — укорил его юноша.

— Показывайте, где он! — не давая возможности разгореться спору, велела Евдокия. Царевич лишь хмыкнул на её важный вид, а князь свёл брови, выражая своё отношение, но отступил.