— Кто этот третий? — спросил задумчиво.

— Идентифицирован как Ричард Брайс, военный атташе посольства Великобритании. Официально находится в Польше, используя дипломатическое прикрытие. Согласно перехваченному разговору, им обсуждались детали возможной передачи данных, связанных с военной инфраструктурой стран Варшавского договора, — сообщил «Друг».

Тот февральский вечер за окном был сырым и промозглым, низкие облака цеплялись за крыши варшавских домов, будто стараясь заглянуть в окна кабинета капитана Лаптева. Свет настольной лампы создавал вокруг него круг усталого, холодного света. Капитан внимательно изучал принесённый мной отчёт, время от времени останавливаясь и что-то помечая карандашом на полях. Наконец он поднял голову и внимательно посмотрел мне в глаза:

— Послушай, Борисенок, отчёт, конечно, хороший. Даже слишком хороший. Вот только один момент никак не укладывается у меня в голове: Как тебе одному удалось собрать такой объём информации? Всего неделя и столько материалов?

Взгляд его был жёстким, испытующим, и наверняка он ожидал, что сейчас от меня последует признание и раскаяние. Но вместо этого, ответ мой прозвучал резко, и даже зло:

— А кто вам сказал, что работал один человек? Информацию собирала группа. Сколько именно людей, кто они, и каким образом работают, это уже, простите не ваше собачье дело. Моё дело предоставить данные, ваше — с ними вдумчиво работать. Что-то не устраивает, товарищ капитан?

Лаптев откинулся на спинку стула, слегка прищурив глаза. Взгляд его стал ещё холоднее, хотя голос звучал вообще без тени эмоций:

— Слушай, не нужно со мной так разговаривать. Мы ведь не враги друг другу, ты должен это понимать. Но я обязан знать, кто конкретно собирает данные, которые ложатся мне на стол. Это вопрос безопасности. И твоей, и нашей.

Мой ответ не заставил себя ждать:

— Ваши обязанности, это ваши обязанности. Мои — другие. Я отвечаю за работу моей команды и их жизни. А если что-то вам не нравится, можете спокойно идти на три весёлые буквы.

Особист медленно поднялся из-за стола и подошёл к окну, глядя в темноту улицы. Некоторое время молчал, затем, не поворачиваясь, произнёс тихо, почти примирительно:

— Ты дерзкий, Борисенок. Это не плохо, в нашем деле характер необходим. Но границу чувствовать надо. Мы ведь в одной лодке.

Ответ прозвучал холодно и ровно, с едва уловимой ноткой усталости:

— В одной. Только кто-то гребёт, а кто-то, только команды раздаёт. Вот я гребу, как умею. Если вы заметили, о помощи я не прошу, но и не мешайте хотя бы.

Капитан обернулся и посмотрел мне прямо в глаза, будто пытаясь прочитать что-то ещё. Потом кивнул, возвращаясь за стол:

— Хорошо, действуй, как считаешь нужным. Но предупреждаю, если твоя группа засветится — разбираться буду лично. И спуску не дам, даже тебе.

Ответ прозвучал твёрдо, без колебаний:

— Не засветится. Я и мои люди умеют делать своё дело.

Этот мартовский вечер выдался на редкость промозглым, ветер завывал в печной трубе, словно пробовал проникнуть внутрь квартиры. Квартира давно погрузилась в полумрак, а свет в прихожей зажёгся только тогда, когда входная дверь открылась с тихим скрипом.

Инна вошла медленно, почти беззвучно, словно боясь кого-то разбудить. Её пальто выглядело мокрым и тяжёлым от дождя, волосы спутались и потемнели, лицо было напряжено, как никогда прежде. Ответ на обычный вопрос прозвучал с непривычной резкостью:

— Не спрашивай, пожалуйста ничего, и не говори пока. Мне нужно немного прийти в себя.

Она медленно сняла пальто, повесила его на плечики и разместила недалеко от печи на кухне. Через минуту там уже звякали чашки, и раздавался тихий шум чайника.

Через некоторое время, когда на столе появился горячий чай и тосты с вареньем, Инна наконец заговорила, глядя куда-то в стол:

— Хелена пришла сегодня в университетскую больницу. Была в полном отчаянии, едва держалась на ногах. С ее Юзефом случилось ужасное… Никогда её такой не видела…

Слова повисли в воздухе тяжёлым грузом, ожидание ответа стало почти болезненным.

— Что с ним? Как я понимаю, что-то серьёзное?

— Да, более чем. Юзеф… Его изнасиловал священник из их костела. Там, где он поёт в хоре. Представляешь? Человек, которому они доверяли, как себе.

Инна произнесла это с трудом, словно каждое слово причиняло ей физическую боль.

— Это точно известно? Как это выяснилось?

— Хелена сказала, что Юзеф вернулся домой абсолютно не в себе. Поначалу молчал, но потом разрыдался, рассказал ей и Янушу всё. Сейчас он почти не разговаривает, ни с кем не контактирует. Хелена не знает, что делать, она в полной панике. Они пока никому не сказали, не обращались даже в милицию.

Наступило мучительное молчание, прерываемое лишь приглушёнными вздохами Инны. Её руки нервно теребили чайную ложку, взгляд был прикован к чашке, но казалось, что она её вовсе не видит.