Черношейкин до войны вычитал где-то изречение восточного мудреца, что "легче сделать ученого, чем человека". И теперь усач развил свою теорию: "Если учить подлеца, он еще наитончайшим подлюкой станет. А если Ванюшка непорченый, то и наука ему идет впрок".

Сам же Ваня никак не мог дождаться вечера... Он сидел, окруженный бойцами из пополнения, и рассказывал им, как воевал с лейтенантом от самого Дона.

Но позвонили с командного пункта дивизии и передали приказ: срочно направить воспитанника части Федорова на левый берег. "Не вздумайте задерживать, - предупредили комиссара.
– Командарм Чуйков приказал всем дивизиям отправить воспитанников в ремесленные и суворовские училища. Он и своего любимца отправил".

Комиссар Филин с досадой передал трубку телефонисту... С каким трудом он в свое время упросил "железного капитана" оставить в части дерзкого парнишку. А теперь, когда тот провоевал с ними три месяца, остепенился, приходится расставаться. Дымов опустил голову - не ожидал, что так скоро настанет разлука.

– Хочешь не хочешь, Огонь, а приказ выполнять надо, - вздохнул комиссар.

Дымов решительно поднялся:

– Ладно, сам поговорю.

Он вылез из окопа у заводской стены, где находился телефонный аппарат, и зашагал по площади Дзержинского. Здесь располагался его противотанковый район - три пушки, девять бронебоек, охотники с горючкой в круглых колодцах и пулеметчики. Лейтенант угадал сразу, что Ваня должен быть в скверике у крайней левой пушки - оттуда доносился оживленный говор. Но Дымов направился сначала к правому орудию, постоял с сержантом Кухтой, поинтересовался у него, как обвыкаются новенькие, и затем уже подошел к скверику. За эти несколько выигранных минут он прикинул, с чего начать разговор, чтобы подготовить Ваню к самому неприятному.

Увидев лейтенанта, тот вскочил и подал бойцам команду:

– Встать! Смирно!

Дымов махнул рукой:

– Вольно! Братишка, ты мне нужен...

Ваня привык, что Дымов при других всегда называл его "рядовым Федоровым", и необычное обращение насторожило. Но сегодня все были с ним по-особенному ласковы и радушны.

Они пролезли сквозь пробоину в каменной стене и, очутившись на пустынной аллее, пошли мимо разбитых цехов огромного Тракторного завода. Лейтенант молчал, и Ваня вопросительно смотрел на него.

– Выпускали бы сейчас тракторы, - начал Дымов издалека, - хотел бы здесь работать?

– Как побили бы вражину, конечно, хотел бы, - не задумываясь, отчеканил Федоров.

– Ты у меня прямо заправский вояка!
– оглядел лейтенант ладного и подтянутого Ваню.
– Жаль, молод больно...

– Уж и молод! А сам-то...
– восторженно глядя на лейтенанта, сказал мальчишка.

Теперь лейтенанту еще труднее было огорчить Ванюшку, и он снова начал издалека:

– Если мы когда-нибудь расстанемся... Ты не забывай меня, братишка. Ладно?

– Как это - расстанемся?
– Ваня насторожился.
– Если переведут тебя куда, и я с тобой. Забыл, как поклялись на Мамаевом?

Дымову было впервые так трудно говорить. Он сейчас ненавидел себя: "Я Ванюшку как на медленном огне поджариваю!" - и сказал напрямик:

– А расстаться нам с тобой все-таки придется.

Ваня застыл как вкопанный, не спуская глаз с лейтенанта: "Что он такое городит?" А Дымов уже твердо продолжал:

– Хотя и поклялись, а придется. Не от меня зависит, братишка. Приказ командарма - отправить тебя в тыл.

Ваня, опустив голову, хотел что-то сказать и не мог. Оба стояли подавленные среди мертвых развалин цеха; в тишине с треском догорала деревянная будка. Но вот лицо Ванюшки просветлело надеждой:

– А я пойду к командарму и скажу: "Вам можно держать пацана, а лейтенанту - нет?.."

– Он уже отправил своего в тыл.

– А когда меня?
– потухшим голосом спросил Ваня.

– Сейчас.

– Как же!
– чуть не задохнулся мальчишка.
– А комсомол?

– Ладно. Примут, тогда поедешь.

Они походили среди заводских развалин. Лейтенант пытался утешить Ваню. Говорил, что война не вечно будет и они обязательно встретятся. Но оба знали, что война будет еще долгая, и все может случиться.

Вечером в том же скверике, среди обгоревших и посеченных осколками кустов, заседало комсомольское бюро. Пришел политрук из политотдела и прилег со всеми в кружок. Дымов прочел вслух Ванино заявление:

– "В комсомольскую организацию истребителей танков.

Прошу принять меня в Ленинский комсомол. Пока жив, не дам фашистским гадам напиться из Волги. Клянусь сражаться до полного истребления всех гадов на земле.

К сему, боец Иван Федоров".

Слушая свое заявление, Ваня с огорчением думал, что ему уже не придется до победного конца бить гадов.

– Какие будут вопросы к Федорову?
– спросил лейтенант.

У комсомольцев было только одно желание Ванюшке: пусть учится так же, как воевал.

Комиссар Филин сказал:

– Ты, Федоров, потерял родных. Теперь знай: мы для тебя как семья.

Ваня сидел притихший...

Проголосовали. Политрук тут же вручил ему серый, будто с шиферными корочками, билет; на первой страничке, как и у лейтенанта, - ордена Боевого и Трудового Красного Знамени и написано его, Ивана Федорова, имя. Долго он ждал этой минуты. У него в руке был комсомольский билет, казавшийся красным в отсветах пожаров. Не выпуская билета из рук, он показывал его обступившим бойцам.