Трижды нырял он... Наконец уперся в мягкую, как ил, кашицу - она, будто пробкой, закрывала всю трубу. Отполз на исходную позицию. Отдышавшись, вернулся к пробке, толкнул. Еще и еще раз пятился, глотал воздух и снова нырял. И вдруг его втянуло головой в самую пробку и понесло по трубе. Он задыхался, теряя сознание... Пришел в себя оттого, что кто-то тормошил его...

Ваню вынесло по трубе в такой же, как на той стороне, колодец. Здесь находился командный пункт батальона. И когда Ваня разворотил пробку, едкая жидкость хлынула на спящего комбата и напугала дежурного телефониста у аппарата. Они-то и привели Ваню в чувство. Узнав, кто он и откуда, комбат сказал:

– Мой батальон, друг, почти полностью погиб за "Баррикады". Вечером жду пополнения с переправы. Продержитесь до ночи, придем...

Командир батальона послал на помощь отделение бойцов - все, что у него было. На телефонном кабеле они волокли по трубе ящики с винтовочными и бронебойными патронами, ящики с гранатами.

К этому времени горстка пехотинцев и истребителей Дымова была окружена в каменных развалинах. Видя, что сопротивление наших слабеет, немцы постепенно сжимали кольцо. Они решили взять русских с минимальными для себя потерями и продвигались, прячась за броней танков. В этот самый момент и появились бойцы с ящиками боеприпасов. Танки подошли совсем близко, но вдруг... молчавшие до этого бронебойки и автоматы неожиданно начали стрелять. Полетели гранаты. Наши перешли в контратаку и отбросили немцев на прежние рубежи. Несколько танков горело среди развалин.

Ваню все благодарили, жали руку, а ему хотелось одного - напиться чистой воды и спать. Его одолела такая усталость, словно он перетаскал все тяжести на земле. Натруженные мышцы болели. Он уже сквозь дрему услышал, как Кухта говорил что-то об Ане... И еще слышал, как немцы начали обстреливать из минометов.

– В вилку берут, подлецы!
– возмущался Чернощейкин.

Оказывается, Аня пробралась к горящему немецкому танку. Прежде чем его подожгли, он успел гусеницей засыпать в окопе раненого бронебойщика вместе с противотанковым ружьем. Откопав раненого, Аня на плащ-палатке притащила его в укрытие и теперь побежала за бронебойкой. По ней и вели огонь немцы. Ваня приподнял голову и увидел как она, добежав до горящего танка, схватила бронебойку и повернула обратно. И тут земля, взметнувшаяся от разрыва мины, закрыла ее. Дымов сорвался с места...

– Лейтенант Дымов, назад!
– закричал комиссар Филин.

Но не слышал ничего Дымов, бежал к Ане. Земля осела, и все увидели, что девушка лежит неподвижно. Теперь немцы открыли огонь по Дымову. Сон у Вани как рукой сняло. Он рванулся было за лейтенантом, но Филин успел его перехватить.

– Товарищ комиссар! Пусти! Его убьют!..

– Стой, тебе говорят! Не догонишь!..

– Так его ж убьют! Пусти!

– Чтоб сразу двух дураков убило.

Дымов подбежал к Ане, поднял ее на руки и пошел назад. Вокруг рвались мины. Но лейтенант ничего не замечал, с тревогой смотрел на ее бледнеющее лицо и желал лишь одного: чтобы она жила. Возможно, эта надежда и помогла ему пройти не задетым ни одним осколком. Тяжело дыша, он перебрался через груду битого кирпича, выдохнул хрипло:

– Плащ-палатку...

Черношейкин бросился в блиндаж.

Солдаты помогли опустить Аню на разостланную Черношейкиным плащ-палатку, бестолково сбились вокруг.

Аня лежала без стона. Только от боли кусала губы и смотрела на Дымова, как провинившаяся школьница на учителя. Дымов глядел на ее детские, в резиночку чулки. В те июльские дни, когда ехали на фронт, они были ярко-оранжевые. А теперь, штопаные и перештопанные, выгорели до неопределенно-белесого цвета. И как она умудрилась в них три месяца проползать, вытаскивая раненых, когда успевала штопать, стирать?

Застыли глаза Ани.

Только сейчас Ваня рассмотрел, что они у нее синие-синие. С улыбчивым лицом, с русыми волосами, подобранными строго на затылке, прикрытая шинелью Дымова, она лежала смирной девочкой, лишь ветер шевелил непокорную прядку волос.

Комиссар снял фуражку, за ним обнажили головы бойцы. Один Дымов застыл в оцепенении, не веря в то, что Ани уже нет... К нему подошел Ваня, взял за руку. Очнувшись, Дымов сорвал левой рукой пилотку, прижал ее к глазам, а правой так сжал Ване руку, что тот чуть не закричал. Но терпел: "Раз моему лейтенанту больно, пусть будет больно и мне!"

13

Ваня не знал, чем помочь Дымову в горе... Никогда не унывающий лейтенант ходил теперь как потерянный. И без того худой, он еще больше осунулся. Зато, когда начинался бой, его полные неуемной тоски глаза становились затаенно-суровыми, дерзкими, и тогда он снова был прежним отчаянным лейтенантом Огнем. Ваня старался не оставлять его одного, и Дымов не гнал его от себя, как раньше. В последнее время они совсем не расставались, и все стали называть их, как братьев: "младший" и "старший". Вместе ползали по расчетам, собирали у комсомольцев членские взносы. Когда оборвалась связь с командармом и посыльные к нему не смогли добраться, вызвался лейтенант, а с ним, конечно, и Ваня.

Отправились в ночь. Долго кружили среди горящих развалин, пробираясь к берегу Волги. От раскаленного сыпучего песка не спасали сапоги. Спустились с крутого обрыва и словно нырнули в холодный темный колодец. Под ногами хлюпал мокрый песок. Ветер на Волге дул свободно и порывисто, срывая с волн брызги. После жары Ваню знобило. В тени обрыва река у берега была черная, а дальше в ней отражался горящий город. На воде островками горела нефть. И Ване казалось, что город не отражается на Волге, а наяву горит на дне реки. Иногда порывы ветра приносили с пожарищ метелицу искр, и красные точки с легким шипением гасли в воде.