– Первое время вы будете заниматься разработкой узла Б-28 совместно с конструктором Катушкиным. Этот молодой инженер, мне кажется... близок вам по духу, - закончил Петр Антонович со странной улыбкой.

– Почему?
– тоже улыбаясь, спросил Олег Николаевич.

– А вот увидите... Кстати, наш спор относительно искусства и техники мы с вами при случае продолжим. Как устроились с квартирой?

– Очень хорошо. Спасибо!

На пороге появился Катушкин. Некоторое время они беседовали втроем, а затем Крымов ушел, оставив начальника наедине с конструктором.

И вот теперь он сидит за чертежным столиком и слушает словоохотливого инженера, который жалуется на то, что мало путешествовал.

– Я бесконечно рад, что вы попали именно к нам, Олег Николаевич... продолжал Катушкин.
– Меня тут мало кто понимает.

– Ну, а что тут у вас с узлом Б-28?
– осторожно спросил Крымов, который тоже не мог понять странных жалоб молодого инженера.

Лицо Катушкина приняло строгое выражение.

– Да, да. Пора заняться делом, - заторопился он.
– Вы уж простите меня. Я так обрадовался вашему появлению, что, понимаете... Сейчас введу вас в курс работы.

Конструктор направился к своему столику и вскоре вернулся с папкой чертежей. Разложив их перед Крымовым, он начал объяснять. Голос его потерял всю свою мелодичность.

– Тут, по этой трубе, будет поступать вода, - говорил медленно Катушкин. Здесь должен быть клапан. Нет, простите, не клапан. Хотя, позвольте, действительно клапан. Вода будет уходить вот сюда...

Раздается звонок. Слышится шелест сворачиваемой бумаги и оживленный разговор. Сотрудники собираются покинуть конструкторский зал. И Крымов видит, как меняется Катушкин: радостные искры блестят в его глазах, голос снова приобретает мелодический оттенок.

– Вот вам одно из моих произведений. Это, конечно, не из самых лучших. Вы должны меня понять...
– С этими словами конструктор протянул Крымову лист бумаги, на котором красивым бисерным почерком были написаны стихи.

– Ваше мнение для меня особенно ценно!

– Почему именно мое мнение?
– улыбаясь, спросил Крымов.

– Не скромничайте, Олег Николаевич, - лукаво посмотрев на инженера, проговорил Катушкин.
– Неужели не хотите прочесть?

Крымов пожал плечами и принялся внимательно рассматривать поданную ему бумажку.

Никогда в жизни он не питал особого пристрастия к стихам. Поэзией интересовался в меру, как интересуются люди его возраста. Но не нужно было быть хорошим знатоком, чтобы сразу определить беспомощность показанных ему строк.

Вот как они выглядели: В знойном воздухе, мятном, пьянящем,

Средь музыкального рокота волн океана,

Под солнцем искристым, палящим

Зреет сочная, золотистая

Гирлянда бананов.

Дальше следовало все в том же духе.

– Ну, как?
– заволновался Катушкин, когда Крымов кончил читать.
– Будут замечания?

– Вообще, ничего...
– пробормотал тот, не решаясь обидеть поэта.
– Правда, очень много неясностей... недоделок, что ли. Вот, например, вы пишете: "зреет гирлянда бананов". Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что плоды бананов могут быть расположены в виде гирлянды только в том случае, когда их продают нанизанными на бечевку. А растут они иначе.

– Черт возьми!
– смущенно сказал Катушкин.
– Вы правы. Надо было посмотреть в учебнике ботаники...

– Вы, значит, пишете стихи?
– спросил Олег Николаевич, чтобы прервать наступившее неловкое молчание.

– Разве Трубнин не говорил вам об этом?
– удивился конструктор и, не дожидаясь ответа, тут же добавил: - У меня еще есть небольшая поэма о северном сиянии. Хорошо, если бы вы прочли ее.

– Прочту. Обязательно прочту...
– ответил Крымов.
– Но только я хочу предупредить вас: в стихах разбираюсь посредственно. Честно скажу: ничего не понимаю!

– Да вы смеетесь надо мной, что ли!
– недоверчиво проговорил Катушкин. Ваша скромность переходит всякие границы.

Крымов готов был уже не на шутку рассердиться, но, увидев обиженное лицо инженера, вовремя остановился. Не зная, что делать, Олег Николаевич принялся вновь просматривать стихотворение о бананах, зреющих под лучами тропического солнца.

– Да, - наконец произнес он, стараясь придать своему голосу как можно более авторитетный тон.
– Призвание, то есть, простите, дарование, у вас, по-видимому, есть, но работать над собой придется еще очень много... очень много.

В это время по опустевшему залу пронесся звонкий голос, кто-то звал Трубнина по имени и отчеству. Крымов вспомнил, что уже слышал этот голос, когда вечером шел со станции. Он принадлежал женщине, с которой прощался Трубнин.

Олег Николаевич повернул голову и увидел быстро идущую по залу высокую девушку, одетую в пестрое платье. Умное и энергичное лицо ее было чем-то обеспокоено. Она еще раз позвала Трубнина и, убедившись, что его нет в конструкторском зале, направилась к дверям, ведущим в кабинет начальника.