С некоторым ожесточением заталкивая на антресоли шубу, жутко надоевшую за непроглядную, бесконечную зиму, Елена готовилась этой весной хлебнуть жизни сполна! Теперь ее не остановят ни житейские трудности, ни неприятности на работе. Жить, жить вовсю, так, как будто завтра у тебя последний день.

Вот только Митенька. В компании с таким занудой трудно осуществить задуманное. Она вызвала в памяти Митино лицо, по-своему милое, однако лишенное некоего "необщего выражения", жесткости, отчетливости. Слегка вздернутый нос картошкой, светлые ресницы и брови, невыразительные глаза, вдобавок под стеклами очков, которые делают их еще меньше... Прищурившись, Елена представила напоследок его фигуру, и весеннее настроение сдуло. Она знала это узкоплечее, сутуловатое создание еще с института, но до чего же нелепо встречать с таким первый день апреля.

Проходя мимо припаркованного к обочине автомобиля с тонированными стеклами, Елена бросила взгляд на себя и чуть не застонала от досады: этакая русская барби, нежный румянец - ни одна пудра такого оттенка не даст, русая коса, куда модным девочкам с мальчишечьими стрижками. Словом, все при ней, а вынуждена довольствоваться обществом заурядного, квелого индивида... Снулый окунь. Не поймешь, в спячке пребывает или навсегда умер.

А Митя уже спешил навстречу, издали махая рукой.

Елена остановилась. И вдруг... Развернулась к подземному переходу, рванула в него, стараясь побыстрее смешаться с толпой. Обернулась - Митя ошалело глядел вослед.

Шла по бульвару. Мимо витрин кафе и магазинов, остроконечных башенок, узорчатых фасадов. Торчит взъерошенный фикус в чьем-то окне. Глубокомысленно нахохлилась ворона на спинке скамейки. И чего нахохлилась, когда такое солнце, когда лучи в каждой луже, в каждой последней сосульке. Господи, где ты была, Елена, почему не замечала всего этого раньше? Покореженные тротуары сплошь превратились в глубоководные заводи, в опрокинутое небо, стволы все еще голых - пока - деревьев потемнели от влаги. И дома становятся отличимы друг от друга - по крайней мере, заметно, что одни из них выкрашены розовой, другие охристой, третьи бледно-желтой краской. Графика на глазах превращается в акварель...

Елена наслаждалась: весной, свободой, свежими выхлопными газами, но более всего - своим поступком. Ну ты даешь, Елена Алексеевна! А лицо-то у Мити...

Весело грохнув дверью - так, что обвалился кусок штукатурки прямо к ее ногам, - Елена вошла в подъезд своего дома, и каблуки застучали по лестнице.

Увы, дома радужное настроение поблекло. Растопырился клещеногий мольберт, планшеты, картон и бумага свалены в углу бесполезным хламом, пылятся так и непочатые краски, медовая акварель, а коробочка с еще целыми тюбиками масляных, к коим Елена со всем благоговением относится, темнеет непрошеным укором. Художница! Где уж тебе...!

В школьном своем младенчестве Елена блистала в местной художественной студии. Это отравило ей жизнь, как она сама решила по здравом размышлении. Лишь раз пара ее работ побывала на выставке, всеми правдами и неправдами устроенной Татьяной Федоровной не где-нибудь, а в ЦДХ, и все - жизнь под откос. По правде говоря, не столько запах краски, движущиеся пятна и тени, оплывчатая подвижность форм соблазняли Елену к художествам, а - что греха таить!
– не нашедшее выхода желание совершить нечто, чтобы пусть не прославиться, так хоть самой втайне знать, что дни текут не напрасно. По крайней мере, так думала она сама.

А больше, собственно, особо и некому было размышлять о ее пристрастиях. В художественный институт или училище не подалась - пороху не хватило. Отговаривали: разве картинки малевать, холсты пачкать - занятие для здравомыслящей девушки начала XXI века? Но в экономисты-менеджеры тоже не пошла, выбрав нейтральный вариант.

И вот теперь, похоже, Елена всерьез раскаивалась в этом: еще двух лет не прошло, как работает в школе, а уже тоска берет от беспросветицы да от никчемности благих усилий обучить полсотни башибузуков элементарным правилам не самого сложного из ныне живых языков. Впрочем, иногда ей казалось, что русский, спустя век-другой, можно будет изучать лишь по словарям да справочникам Розенталя, так как носители языка медленно, но неуклонно вымирают.

Стопка ученических тетрадей угрожающей толщины высится на столе. Завтра понедельник, надо нести сочинения в класс. Елена вяло взяла верхнюю тетрадь - Комарова Алла, отличница, сочинение на тему "Эстетика Достоевского". Эстетика... Какая, к черту, эстетика у Достоевского? Диву даешься, чему учим пацанов, какими глупостями забиваем души и головы.

Пробежала взглядом пару абзацев, хлопнула тетрадью о столешницу. И побрела в "столовую" - крохотную кухоньку - заварить чай. Включила телевизор. В черной рамке экрана Лаура-Изабель, сложив пышные, белые руки в молитвенном жесте, рыдает перед изображением Пресвятой Девы. В следующем кадре двое любовников, сплетаясь эффектно подсвеченными телами, обмениваются поцелуями.

"Я срываю лепестки поцелуя", - иронически припомнила Елена вирши знакомого рифмоплета, мнившего себя к тому же сердцеедом - клинический случай. А что на других каналах? Ага, понятно.... Очередная катастрофа.... Визит президента.... Реклама нового стирального порошка.... Обошлось без человеческих жертв....

Поставила чайник. Точнее, включила - время, когда чайники ставили, безвозвратно прошло, во всяком случае, в столице, и у Елены давно электрический бочонок. Снова телефон...