"Лишь розы увядают, амврозией дыша, в Элизий улетает их легкая душа".

Тьмучисленные розы, заполнившие сей островок безмятежного покоя настолько поражают своим обилием посетителя, что он, не в силах противиться воле цветов, ступает по гравию несколько шагов без мыслей, без зрения, опустив потяжелевшие веки, точно сомнамбул, чтобы раскрыть глаза и оказаться в новом сновидении "Ты со мной вечор сидела, милая, и песню пела: сад нам надо, сад, мой свет! Я хоть думал - денег нет, но любя как отказаться:"

Розовый дурман заставлял вас позабыть о цели вашего визита в сказочный домик с ореховым деревом у крыльца. Чудесным образом цветы заглушали даже щебетание птиц, отчего само место еще больше поражало тишиною и уединенностью невзирая на близость проспекта с его новомодными постройками, готовыми окончательно принять темно-серую окраску.

Домик являлся собственностью Ефрема Яковлевича Диаманта. Будучи рожден в Австро-Венгрии, Ефрем Яковлевич так и не выучился вразумительно изъясняться по-русски, что не мешало ему, однако, заведовать крупнейшей бакалеей в округе. Диаманта уважали за трезвость и умение вести дела. Как и многие из торгового сословия, бакалейщик не щадил средств в стремлении дать своим детям высочайшее из доступных у нас образование. Детей же он имел троих. Старшие, Анатолий и Эмма, посвятили себя медицине, только вот младший, Игорь, не радовал, прямо скажем, не радовал.

С ним-то я, можно сказать, и дружил. Бесконечно снисходительный к чужим грехам, щедрый и отзывчивый, Диамант-младший любил слушать мои довольно резкие для тогдашней провинции суждения о ходе государственных дел. Но еще выше он ценил мои музыкальные познания и голос. Частенько бывало, что в отсутствие грозного родителя комнатка молодого Диаманта превращалась в студию, где Игорь, конфузливо отмеривая отцовский виски, наслаждался иллюзией рок-шоу, не уставая пророчить мне блестящее будущее на поприще шоу-бизнеса. Он же был моим первым и единственным в жизни фотографом. Надобно признаться, что всего более меня радовало его непостижимое безразличие к одной из соучениц - длинноногой девочке с черными волосами до лопаток. Позднее это она будет скалывать ледок на вечернем пляже.

Так и в то июльское утро я зашел навестить Игоря в его комнатке с двумя полированными колонками, изготовленными на заказ, плакатом Гарри Глитера и вечно откинутым столиком секретера, где соседствовали подсвечник, икона, паяльник и пепельница с надписью "Мартини", чтобы взглянуть на пластинки, которые кто-то вздумал распродавать.

– Шо?! Он тебе нравится? Серьезно? - Игорь от недоумения обронил пепел на свой тогда уже заметный живот, - ну тогда я не знаю, шо ты в нем нашел: Лично я послушал, даже записывать не стал. Что-то по типу Элис Купер, но слабее намного. Лучше ты спой мне "Beware My Love", так как на выпускном, или без ревера не получится?

– Нет, Игорь. Лу Рид - это особенная стать. Он меня, не знаю как сказать, завораживает, магнетизирует.

– Но сороковник отдавать, согласись, Слава, за него много. Это диски Гарика, то ж такой паучара!

Протягивая руку за сигаретой, я зацепил шумный пакет с адресом магазина в Гонконге, и оттуда как-то медленно и развратно, словно мокрое полотенце, вывалился кремовый рукав с медною пуговкой на манжете.

– На тебя она будет короткая, - заметил Игорь, вытаскивая из пакета вельветовую курточку в мелкий рубчик.

– А дорогая она у него? - я машинально справился о цене, прикрывая томным и кудрявым Марком Боланом грудь Лу Рида, затянутую в мережную безрукавку из капрона.

– Шестьдесят.

– А Лу Рид - сорок? Здесь душно, хотя и прохладно в то же время, бесцветно произнес я, отрекаясь от самостоятельности (а в голове, меж тем, целый ад - бирка в голове "Рок,н,Ролл Энимал", барыш).

– Хочешь, пойдем покажу новых рыбок, каких бате привезли.

– В доме отца твоего обителей много, - я суесловил, не придавая значения тому, что говорю, будучи весь охвачен неожиданным замыслом.

Вам, конечно, не известно, что у меня был еще один дружок, откуда вам про это знать. Порою я опасался, что он не что иное, как моя собственная тень, с таким усердием он подражал мне во всем, вплоть до эротических фантазмов, выпытав и про них. С невозмутимостью лунатика он следовал за мной повсюду. Какой же это был патологический тип, своенравный и вместе с тем легко поддающийся внушению. Нет, он не спаривался с собакой на футбольной площадке, не сажал младшего братика в рыболовный сачок - всем этим грешили его соседи по двору. Его отличала непомерная и ложная ненависть к собственному сословию, родственникам, обычаям. Квартал изверившейся бедноты, где ютились рабочие семейства (надеюсь, хоть кто-нибудь из этих людей в дальнейшем разбогател), был вполне подходящей территорией для его истерик, подогреваемых дешевым вином и радиоглушением.

Мне доподлинно было известно, что у Телющенко, так звали холуя, прикоплено ровно сто рублей на покупку ношенных джинс, либо куртки в том же роде - чего-нибудь одного. Выходило, что если мне удастся уговорить его приобрести тряпицу почему-то именуемую "Фигаро", за имеющуюся сотню, то и Лу Рид достанется мне задаром.

Диамант-папа до экзотических рыбок был хороший охотник. Красавец-аквариум, инкрустированный перламутром, занимал целую стену. С первого взгляда я узнал среди его холоднокровных обитателей стеклянного окуня. Будучи ребенком, я услышал от игроков лото следующую историю: на Арбате, знаете ли, в зоомагазине, прозрачная рыбешка живет. До чего же гадкая, словила у меня на глазах другую вдвое больше себя и тянет на дно жрать. С того дня стеклянный окунь надолго сделался неотвязным моим призраком, даже рыбкой, в которую тычет вилкою "доехавший осетра" Собакевич, мне представлялся стеклянный окунь.