Из окошка в противоположном конце зала меня окрикнули по имени. По голосу я узнал Алексея и с радостью направился в его кабинет. Теперь Алексей Карпович показался мне значительно менее бравым, чем при первом нашем свидании. Кишащая окурками баночка из-под леденцов, рассыпавшийся кок, углубившиеся весьма заметно морщины, то есть все бесспорные признаки смятения и упадка лишний раз убеждали меня в зыбкости и недолговечности и бес знает в чем еще. Казалось, я навещаю усопшего при помощи магнетизма, удерживаемого между жизнью и тлением, но в любой мой готового разлиться зловонною жижей.

"Солидно выглядишь, с герлою познакомился?" - как-то виновато, но и грубо в то же время, задал вопрос Смолий. Паршивое слэнговое словцо рассердило меня сперва, но отвечал я беспечно: "Представь себе, да. На почте. Фройляйн - телеграфистка. У нее сегодня ночная смена, увы". "Конгратюлейшн", - угрюмо поздравил Алексей, незаметно начиная сильно картавить.

После некоторого молчания мы обменялись кивками головы и покинули помещение. Умерщвляемая со дня разлуки с Софьей привычка к жизни расточительной, смехотворный снобизм, но - что поделаешь, делало меня владельцем небольшого капитала. Вот я и вознамерился пропить некоторую часть его с Алексеем, тем более, что нервишки и серое вещество у нас обоих пребывали в состоянии одинаково плачевном.

"Правильно: Правильно - шо еще делать тут: А потом к Шульге за коньяком. Я ж забыл, ты не знаешь доктора Шульца. А потом у меня музыку послушаем. То я вижу, ты здесь сойдешь с ума: Божевильным зробыся", бормотал Смолий, опечатывая дверь.

"А где ты живешь-то, Леня?" - спросил я зачем-то.

"Напротив нашей гостиницы, прямо через дорогу. Между прочим, зданием, где тебя поселили, в годы НЭПа владела фирма "Мухлянский, Спектор и Ко".

"Бутафор?! Верленчик? Незлой превосходнейший малый! И руки у чудака золотые, что и здесь не веришь? - на, оцени, как он мне пепельницу отреставрировал", - Алексей приподнял треугольную безделку, и в самом деле кропотливо собранную из осколков, для пущей прочности заполненную с исподу эпокситной смолой.

Я улыбался в ответ рассеянно и примирительно - ай да бутафор, Христос ему по пути!

Давно уже стемнело, мы выпивали в креслах. В изголовье холостяцкого дивана горел торшер. Обстановка жилища отзывалась шведскими буклетиками непристойного содержания, повлиявшими на вкусы целого поколения. Раскуривая до боли в губах недостаточно сухую сигарету, я дивился нежданной возможности забыть про подстерегающий меня слуховой ад. Уютно и весело было следить за скольжением толстой ленты в механизме "Днепра 11". Записи из-за множества склеенных мест обрывались на середине, обрушивались одна на другую, но все они были мне известны.

"Кто-то, быть может, грустит по Одессе, а я вспоминаю Ленинград, хмурый осенний Ленинград. Спектор-саунд долгое время отталкивал меня своей излишней полифоничностью: Не обращай внимания, Алексей, разве ты не помнишь, что написано на обложке у Сэма Кука: "Spectre haunts Europe - Spectre of Twist" Hugo Luigi. "Я изучал немецкий", - холодно вымолвил Смолий. Видимо, моя извращенная осведомленность наскучила ему.

"Фил Спектор, гений звукорежиссуры, достойнейший из современников Брайана Уилсона, был глух, как Брайан, на одно ухо. Давай выпьем за Бич Бойз. Переросткам дозволено быть легкомысленными. А ведь немалого мужества требует подчас наш инфантилизм".

Я взялся откупоривать третью бутылку коньяку, покуда перевертывал катушки хозяин дома. Непостижимое свойство штор и скатертей менять свой цвет в зависимости от времени суток напоминало о том, что уже далеко заполночь.

"Желаю, чтобы все девушки стали калифорнийскими девушками", - высоким сиротским голосом запел Майк Лав, ни капли при этом не раздражая.

"Ну, пьем еще!" - мы чокнулись. К Алексею Карповичу не помедлило вернуться веселое расположение духа, и он снова заговорил со мною о женитьбе: "Так на какую рептилию, ты говоришь, похожа Оксана - на опоссума?" - "Не на рептилию, Баннова напоминает сумчатого дьявола, когда дерет голову ввысь. Знаешь, как она обычно рассказывает, якобы задыхаясь от волнения: Адамс - у меня был целый большой диск! Ну очень большой, замечательный! Чижевский мне его подарил, вернее, у кого-то стащил, а мне принес. У нашего Чижевского манера такая - что-нибудь украсть, потом подарить, взять обратно и снова пропить. Ах, он такой беспардонный:"

"Она мне об этом не говорила", - недружелюбно перебил меня Смолий.

"Она и не мне это рассказывала, а твоему любимому склеивателю пепельниц и еще какой-то усатой девке в шинели, простоволосой, с похабнейшим шнурком на лбу! "Не говорила" - дамочки умеют держать язык за зубами. Одна стихотворствует, другая всю свою месячину выливает в "любовный напиток №9" опять же тишком, заметьте, у третьей - родственники за границей: Пропадешь, Алексей Карпович! Постепенно забудешь, кого зовут Элвис Пресли, придется тебе ремонтировать своей Омфале "фэн" и электробритвы разным режиссерам".

"Вот снова ты заводишься, вероломство! Мне не хуже твоего известно их коварство и тупоумие. Но - что я хочу сказать, запомни: в мире, где мы с тобой живем, разнятся меж собою ну Луи Прима, ну Фрэнк Синатра, а простолюдинки - все на одно лицо".

"Марлен Дитрих тоже на одно лицо".

"Не знаю, я нигде ее не видел. Но у здешних и повадка, и физиономии в пятьдесят лет такие же, как и в пору игр в песочнике".

"О, верно, верно! Но, по крайней мере, у лиц мужеского пола происходит хотя бы ломка голоса".