Когда принесла, братья Гракхи побледнели и старались улыбаться. Студент Петрусь сказал: "Мне выберите покрасивее!" - но на его шутку никто не ответил.

Олень ушел, пообещав вернуться через час.

– Не забудьте, Наташа, про занавеску на окне.

– Да, откинутый угол.

По его уходе она объяснила, как нужно нажать в коробке кнопку, которая и разобьет стеклянную трубочку.

– Сунуть палец поглубже в это отверстие и очень сильно нажать. Но не трогайте без надобности: если не трогать и ни обо что не ударять - не опасно.

Петрусь, губы которого побелели, сказал:

– А довольно сильный запах, даже голова кружится!

– Да, это мелинит. Можно надушить духами.

– Все равно, принюхаемся.

Она заставила их осторожно примерить жилеты. Оба были не впору и очень толстили.

– Ну, под платьем не будет так заметно. У вас, Петрусь, готова форма?

– Да.

– А все в порядке?

– От военного портного. Я - ротмистр; ошибки не будет. Широконько, а вот с этим будет как раз. И фуражка новая, все по форме.

– Вы пока снимите, а уходя, возьмите с собой.

Они осторожно сняли жилеты и облегченно вздохнули. Но все еще были бледны. У Петруся вздрагивали губы, и он часто пил воду.

– И жарко же сегодня!

Наташа понимала их состояние. Спросила обоих сразу:

– Гракхи, вы можете? Потому что лучше раньше отказаться, чем отступить в последнюю минуту. И ничего стыдного нет - никто героем быть не обязан. Вы решились?

Первым ответил рабочий Сеня:

– Да уж раз сказано... Я пойду, решил. Двух смертей не бывает!

Наташа пожала его руку. И Петрусь тоже ответил:

– Я, Наташа, не изменю. Мы оба пойдем. Она поцеловала обоих и сказала:

– Сядем на диван, посидим. С вами пойдет Олень, а я скоро вас догоню.

– Разве и вы, Наташа?

– Не завтра, а скоро и я. Очень скоро, Гракхи, вслед за вами.

– Может быть, вам не придется. Может, завтра, после нас, все переменится. А уж вы живите с Богом, будьте счастливы!

Сказав эти слова, Сеня покраснел. Слово "Бог" сорвалось нечаянно - и нет Бога, и он тут ни при чем. Сеня прибавил:

– Ладно, там узнаем. А двум смертям все равно не бывать.

Наташа видела, что им обоим страшно, но что они не отступятся, не таковы Гракхи. Страшно и ей - но нужно им помочь.

– Смерти, Сеня, вообще нет. Ни тело, ни душа не исчезают. Вот сегодня мы здесь, а завтра переселимся - в землю, в дерево, в облако, в другого человека - и опять будем жить.

Сене эта философия непонятна, а Петрусь улыбнулся. Наташа продолжала:

– А если бы и была смерть... От того, что человек протянет свои дни до старости и болезней,- ничего он не выиграет. Вот вы работали на фабрике, потом женились бы на такой же работнице, народили бы детей, жили бы в вечном труде и бедности,- а там все равно умирать. Сейчас сами собой распоряжаетесь, а там вами распорядилась бы ваша старость и слабость. Или арестуют, оплюют, изобьют и все равно быть убитым; и это может случиться всякий день. А тут - нажать кнопку, и, может быть, вся Россия пересоздастся!

Петрусь сказал задумчиво:

– Я в вечную жизнь не верю, а здешнюю жизнь я люблю. И вот что я люблю, то и хочу отдать.

– Я понимаю вас. А я и эту жизнь люблю, и в вечную жизнь верю. То есть я верю в то, что смерти никакой нет, а есть превращенье. Ведь и дерево живет, и камень живет, все живет. Совсем исчезнуть ничто не может.

Им очень хорошо было вот так сидеть и разговаривать с Наташей. Олень верный товарищ, с ним пойдешь куда угодно, но так поговорить с ним нельзя; а Наташа и сама поговорит, и выслушает,- ей можно во всем исповедаться, и она поймет сразу. Слушая ее, Петрусь думал, что, может быть, все это и не так и что ему, Петрусю, совсем не хочется превращаться в дерево или камень, а хотелось бы остаться Петрусем, юношей с пробивающейся бородкой, студентом, а потом - совсем взрослым человеком, хорошим работником; повернись жизнь иначе - так бы и было; но сейчас на этом успокоиться нельзя, стыдно! Сколько погибло товарищей и сколько еще может напрасно погибнуть! У других силы не хватит, а он, Петрусь, пойдет, и смерть его не испугает. Слушал Наташу и Сеня и верил ей. Потому верил, что такой, как она, не верить нельзя. У нее голубые глаза, спокойная и ласковая речь, и уж если она, женщина, способна пойти на смерть и ничего не боится, то ему отступать нельзя. Если она что говорит,- значит, знает, чего не знают другие. И слова ее были для Сени как чудесная и незнакомая музыка.

Все эти месяцы оба они жили не в быте, а в воображении, не оглядываясь, не одумываясь, ежеминутно готовые к тому, что их природе, может быть, чуждо, но совершенно неизбежно и неизмеримо высоко. Когда подошел день - в грудь повеял холодок, но тумана не рассеял. И теперь было сладко слушать слова утехи, которым хотелось верить, без рассужденья.

Наташа это понимала и говорила для них и для самой себя, чувствуя в глубокой радости, что это сейчас - самое нужное, что это обволакивает и рассудок, и волю мягкой паутиной сказочности. Говорила долго, все, что сама для себя надумала, еще давно, еще на берегу реки, когда рядом на траве лежал элейский философ Зенон, а солнце грело и не жгло. Может быть, даже еще раньше, когда Пахом раздавил Мушку и Мушка превратился в синюю травку. Все слова, которых другим сказать бы не решилась, им сказала, как мать детям, как братьям старая и знающая жизнь сестра.

Такого полного слияния с людскими душами она еще никогда не испытывала и переживала то, что переживает поэт в самый возвышенный час творчества, когда он лжет себе и другим со всей силой страсти и искренности.

Вернулся Олень. Он тоже был сегодня взволнован и приподнят. Все было подробно обсуждено и переговорено раньше, всякий шаг рассчитан. Гракхов подвезет Морис; они войдут и попросят немедленно доложить министру; намекнут, что готовится покушенье и что медлить нельзя ни минуты. Когда выйдет министр или их проведут к нему... А если министр их не примет? Если их не пустят даже в приемную? Ну, тогда придет очередь его, Оленя. Если долго не будет взрыва,- он вбежит в подъезд, и уже никакая сила его не остановит. Тогда они погибнут все трое,- а с ними все живое.