Судьба старшего сына вызывает у Веры Васильевны вечные опасения. Не то что она меньше любит Петю, но Петя яснее, проще. Гораздо положительнее Славушки. Он всегда держался и будет держаться дома. А Славушка все куда-то рвется, к чему-то стремится…

Она посмотрела в окно. Позвать? Нет, не догнать, не воротить…

За окном пылил летний дождичек, он не омрачал день, даже веселил, даже поднимал настроение.

«Вот бы сейчас по грибы», — подумал Славушка… Но это не Подмосковье — поля, поля, начало бесконечных степных пространств, никаких здесь ни грибов, ни лесов… И вообще ему не до грибов. Надо быть посерьезнее, он идет на партийное собрание, партийное…

Необычное оставляет нас равнодушными, а заурядное изумляет! Произойди посреди Успенского извержение вулкана, Славушка меньше удивился бы…

Славушку остановил в сенях Павел Федорович:

— Слыхал, собираешься в партию?

И этот туда же. Ему-то какое дело? Он мне никто, никто и пусть не учит предусмотрительности, все равно ничего не повернуть…

— Да, — сказал Славушка. — Что дальше?

— Молодец! — неожиданно произнес Павел Федорович. — Так и надо, парень ты дальновидный, оказывается…

Оказывается, он одобряет!

— Иди, иди, не задерживаю, — продолжал Павел Федорович. — Наперед извиняюсь, не понимал тебя, смотришь в корень…

Точно оплевал. Слава богу, посыпал дождь, веселый, легкий, солнечный, как бы обмыл после этих слов. И вот он сидит в волкомоле и слушает отчет Данилочкина о работе волземотдела.

Но все это мимо, мимо, о сельхозинвентаре, о выпасах, о предупреждении эпизоотии, стыдно, но мимо, сейчас будут спрашивать его, что он скажет?

Степан Кузьмич обычен, неужели не понимает, не чувствует…

— В текущих делах два заявления: Перьковой Анны Ивановны, критовской учительницы, и Славушки… Ознобишина Вячеслава… — Быстров улыбается… — Николаевича… — Сует руку за пазуху. — Да где же они? — Ищет и не находит. — Куда же запропастились? Ну, вы мне поверите, заявления были…

— Без заявлений нельзя, — твердо говорит Семин.

— Но ведь были… Да и Ознобишин здесь лично присутствует!

Семин нехотя соглашается:

— Его еще можно обсудить…

— А кто рекомендует?

— Еремеев и я…

Данилочкин почесывает затылок. Чудной мужик, с большой хитрецой и в то же время правдолюбец. С ним было так: напился как-то в Журавце на чьей-то свадьбе, а потом явился на заседание волкома и говорит: «Прошу вынести партийное взыскание, недостойно вел…»

— Надо докладывать? — спрашивает Быстров.

— Чего там! — Данилочкин машет рукой. — Знаем как облупленного. Впрочем, у меня вопрос. Товарищ Ознобишин, ответьте: живете вы в буржуазном окружении, Астаховы нам не друзья, как надо с ними поступить?

— Заставить строить коммунистическое общество.

— Врагов? — ужасается Еремин. — Тебе, парень, еще воспитываться…

— А он прав, — отвечает Быстров вместо Ознобишина. — Одними чистыми ручками ничего не построишь…

— Подождите, Степан Кузьмич, — останавливает Быстрова Данилочкин. — Пусть товарищ Ознобишин сам пояснит, как он это понимает в отношении гражданина Астахова?

— А так, — говорит Слава. — Дросковский механик не захотел в Успенском остаться. Вот и заставить самого Павла Федоровича работать на мельнице…

— Идея! — вскрикивает Данилочкин. — Об этом подумаем…

Степан Кузьмич задает неожиданный вопрос:

— А как мама, одобряет тебя?

— Нет, — честно признается Славушка, — говорит, что политикой… заниматься… опасно…

— Еще бы не опасно! — восклицает Данилочкин.

— Но вы-то сами готовы к опасностям? — спрашивает Семин. — Коммунист должен быть готов…

— А он готов! — вмешивается Еремеев. — Пошел против деникинцев?!

— Об этом можно не говорить, это доказано, — подтверждает Быстров. — Меня что смущает, не будет ли у него дома неприятностей.

Слава гордо вскидывает голову:

— Кажется, я самостоятельный человек…

— Подойдем к вопросу с другой стороны, — говорит Данилочкин. — Не грозят ли вам неприятности со стороны гражданина Астахова, открыто бросаете ему перчатку, не ровен час, он может вас и того…

— А он наоборот, — простодушно успокаивает его Слава, — он даже одобряет.

— Что одобряет?

— То, что я в партию…

— Постой, постой… Как одобряет? Ему-то какая корысть?

— Свой коммунист в доме, — объясняет Данилочкин.