— Пей. — Нарезал хлеба, с аппетитом принялся есть. — Пей, пей!

— А ты?

— Не люблю молоко…

Спать Славу Андреев уложил на свою кровать: «Коротковато мне на этой коечке, не могу вытянуться, частенько перебираюсь на пол», постелил себе на полу, накрылся шинелью.

Когда проснулись, солнце стояло уже высоко.

— Проспали? — испугался Славушка.

— Сегодня воскресенье, — успокоил Андреев. — А впереди ночь в поезде, спать, вероятно, не придется.

Поезд из Курска, на котором Андреев рассчитывал добраться до Орла, проходил поздно вечером, от города до станции двенадцать верст, в запасе еще целый день.

— Не возражаешь погулять?

Славушка не возражал, но и не понимал, какие прогулки могут позволить себе комсомольские работники, когда надо готовить мировую революцию.

— И, может, не будешь возражать, если захватим Франю, Вержбловскую?

— А кто это?

Еще не слыша ответа, Славушка сообразил, что это и есть заведующая общим отделом.

— Хорошая девушка, — сосредоточенно говорит Андреев, — может быть, я когда-нибудь на ней и женюсь.

— А…

Больше Слава ничего не произносит, но Андреев понимает его восклицание.

— Еще не время, — строго говорит он. — Недостаточно мы знаем друг друга, и, кроме того, не кончилась война, мало ли что может…

— А откуда она?

— Из Польши. Ее мать попала в Орел в потоке беженцев, устремившихся в четырнадцатом году в Россию. Судьба забросила в Малоархангельск. Работала здесь портнихой, а потом нашла одного, в деревне сейчас, есть дом, огород…

— А Франя?

— Мобилизовали. Она комсомолка, — твердо произносит Андреев, — у нее красивый почерк.

Идут по заросшим травой улицам.

Коммунистки, работающие в укомпарте, их трое, да еще Франя, живут в крохотном сером домишке.

Андреев стучит в окно. Франя сразу появляется, точно давно уже стоит за калиткой и ждет появления Андреева.

— Ох!…

Она смущается при виде Славы, щеки розовеют еще больше, удивительно хороша. Славушка сам рад влюбиться, но разве он может это себе позволить, если Андреев в сто раз лучше.

— Куда? — спрашивает Андреев.

— В поле, — говорит Франя.

Славушке все равно куда, просто ему хорошо с ними, с Андреевым, с Франей, и долго будет еще хорошо.

Заросшая травой улица незаметно вливается в раскинутые перед ними луга. Сказочно, свободно и хорошо все окрест!

— Показать чудо? — спрашивает Андреев.

Франя смотрит на него во все глаза.

— Какое?

— Показать?

Петляет полевая дорога, уходят за горизонт волны желтеющей ржи.

Втроем рвут васильки.

Франя идет в венке еще красивее.

— Куда ты нас ведешь? — спрашивает Слава.

— Сейчас покажу вам чудо, — говорит Андреев. — Покажу, где начинается Россия.

Сухой лог, поросший травой. Дубовая рощица. Кривоватые крепкие дубки. Ничто им не страшно, не вырвать их из земли. Дубки, дубки…

Пониже, в логу, березы, зеленая травка.

Андреев подходит к березке. К самой густой и самой старой. Из-под ее корней, не поймешь даже откуда, бьется ключ, тоненький-тоненький ручеек, и чуть подальше прудок, сказочный какой-то прудок, и из него ручеек…

— Пейте, — говорит Андреев.

Наклоняется, зачерпывает горстью воду, пьет.

— Россия!

— Почему Россия?

— Да это ж Ока, Ока, это начинается Ока, — шепотом говорит Андреев. — Мы начинаемся…

Под березкой, в травянистом логу, льется самая русская река России.

По мнению заведующего конным двором, Андреев в небольшом чине, «что-то там по молодежи», но обслуживающий персонал побаивается Андреева, он ничего не требовал зря, но уж, если требует, лучше не перечить, вызовет в укомпарт к Карасеву, к самому Карасеву, рта не даст открыть, отчитает в присутствии Карасева, да так, что ни оправдаться, ни отбрехаться…

Поэтому для поездки на станцию Андрееву дали не пролетку, не ахти какое начальство, и не дроги, все-таки начальство, а глубокий трясучий тарантас, в котором уместилось бы все оргбюро.

Но оргбюро только провожало Андреева:

— Вы, ребята, не задерживайтесь в Орле, печать привезите, невозможно без печати… И литературы! По юношескому движению… — Всем наказывали привезти литературы. — Поддайте им жару, пора губкомолу повернуться лицом к деревне…

Делегация погрузилась в тарантас.