За письменным столом Шабунина Неклюдов, строгий, бледный, с прилизанными волосами, в пиджачке, при галстуке, а Шабунин и Петрова, повязанная старушечьей коричневой косынкой, устроились у окна.

— Секретарь волкома в Успенском, — представил Шабунин вошедшего. — Вступил в комсомол еще до прихода белых.

Неклюдов внимательно рассматривал Ознобишина.

— Сколько вам лет?

— Шестнадцать.

— А кто ваши родители?

Этот вопрос задавали Славе еще год назад…

Те же слова, но какая разница! Доброжелательность и утверждение в одном случае, отрицание и недоверие в другом.

— Педагоги, — сказал Слава.

— А где сейчас ваш отец? — спросил Неклюдов.

— Убит.

— Кем? Где?

— На войне, — сказал Слава.

— Убит в четырнадцатом году, — добавил Шабунин. — На германском фронте.

— А мать?

— Мать учительствует в Успенском, — опять ответил Шабунин вместо Славы.

Неклюдов откинулся на стуле и прищурился, продолжая с недоверием смотреть на Ознобишина.

— Вы интеллигент?

Это был, как показалось Славе, каверзный вопрос, и он промолчал, не ответил.

— Ладно, — сказал Неклюдов. — А как вы считаете, способны ли вы руководить нашей молодежью?

Пытаясь определить степень политической подготовки Ознобишина, он спрашивал: почему произошел раскол на большевиков и меньшевиков, какие споры велись по поводу Брестского мира, чем вызвана замена разверстки натуральным налогом…

Слава ответил на все его вопросы.

— А откуда вы все это знаете? — придирчиво поинтересовался Неклюдов.

— Из газет, — отвечал Слава. — Другие коммунисты рассказывали.

Тогда Неклюдов спросил Ознобишина, что ему известно о совещании двадцати двух большевиков.

Этого Ознобишин не знал.

На помощь пришла Петрова. Быстров как-то рассказывал Славе о ней: в партию вступила еще в подполье, участница гражданской войны.

— Это вы приезжали к Землячке в Отраду? — задала она вопрос.

— Вы это о чем? — поинтересовался Неклюдов.

— О том, как Ознобишин пробрался через тылы белых в политотдел.

— А вам откуда об этом известно?

— Сама Землячка рассказывала. Является мальчик, привез документы…

Неклюдов с любопытством взглянул на Славу.

— Было так?

— Так, так, — вмешался Шабунин. — Даже больше.

Петрова укоризненно взглянула на Неклюдова:

— По-моему, хватит.

— Хватит, хватит, — поддержал Шабунин. — Наш парень.

Неклюдов медлил, Слава чувствовал — не нравится он чем-то Неклюдову.

— А с работой как, справляетесь?

— Справляется, — уже сердито сказал Шабунин. — Уком доволен им.

— Что ж, у меня больше вопросов нет, — закончил Неклюдов. — Переведем в кандидаты, пусть поучится, а дальше посмотрим.

— Зачем переводить? — удивился Шабунин. — Он у нас по всем статьям…

— Молод еще, — объяснил Неклюдов и даже упрекнул Шабунина: — Этак вы десятилетних детей начнете принимать в партию.

— Не согласен, — сказал Шабунин. — Парень прошел испытание…

— Да испытания он как раз и не прошел, — возразил Неклюдов. — Приняли без кандидатского стажа, прямое нарушение Устава.

— Он сквозь деникинские тылы прошел, — запротестовал Шабунин.

— Ну, это в войну, — отвечал Неклюдов. — А сейчас посложнее время, мягкотелости в нем много, мне у вас же в укоме говорили, было какое-то письмо. Ознобишин ваш весной на посевной зерно всем подряд давал, пожалел кулаков…

— Успели доложить? — Шабунин покачал головой. — Так, да не так. Он не кулаков пожалел, а детей. Отцы их действительно ушли к белым, не пожалели детей, бросили на произвол судьбы, а Ознобишин политическую дальновидность проявил, дети те не забудут, чем они Советской власти обязаны, потому мы и оставили то письмо без внимания.

— Нет, я бы перевел в кандидаты, — настаивал Неклюдов и обратился за поддержкой к Петровой: — А вы что скажете?

Петрова пожала плечами.

— Молод, конечно, но…

— Впрочем, давайте-ка спросим его самого… — Неклюдов повернулся к Ознобишину. — А что скажешь ты сам?

Однако спрашивать Славу было излишне. Он стоял, вдавившись спиной в стену, и плакал. Он был уверен, что ни у кого даже вопроса не возникнет, достоин ли он находиться в партии.

— Видите? — как будто даже обрадовался Неклюдов. — Эти слезы характеризуют его лучше всего. Ребенок! Решается серьезный вопрос, а он плачет, точно у него отнимают игрушку.

Петрова укоризненно покачала головой.