В целом, полагаю, аудитория получила полное удовлетворение. Вслед за дамами больше всех представлением, данным Колли, был осчастливлен, по-видимому, капитан. Он положительно стал светски учтив с дамами, сам добровольно оторвался от священной стороны мостика и даже приветствовал их радушными словами. Правда, он твердо, хотя и любезно отказался обсуждать l'affaire de Colley, [32] но в его поступи появилась легкость, а в глазах зажегся огонек, какой, как мне всегда казалось, у военного моряка может вызвать лишь неминуемая опасность битвы! Что же касается остальных офицеров, то охватившее их оживление, у кого более, у кого менее, быстро миновалось. Они, надо думать, видели достаточно пьяных на своем веку и смотрели на это как на обыденный случай, один из многих. Чем, собственно, могло поразить зрелище мочеиспускания, произведенного Колли, моряков — моряков, которые, быть может, видели палубы в размазанных по ним кишках и потоках крови своих погибших товарищей? Я вернулся в свою клетушку, решив дать Вам самое полное и живое описание этого эпизода, какое только в моих силах. А пока я занимался тем, что привело к изложенным выше событиям, дальнейшие события, связанные с падением преподобного Колли, продолжали разворачиваться. Пока я все еще описывал странные звуки, донесшиеся к нам с бака, я услышал, как кто-то неуклюже возится с дверью по другую сторону коридора. Это — скажите на милость — из своей каюты выходил Колли! В руке он держал листок бумаги и улыбался все той же неземной улыбкой, полной удовлетворенности и блаженства. В этом состоянии радостной отрешенности он проследовал в направлении ретирадного места на той стороне корабля. Он явно все еще пребывал в волшебной стране, которая вот-вот неизбежно исчезнет, оставив его…

Н-да. Где она его оставит? У бедняги нет никакого опыта по части употребления спиртных напитков. Явообразил, как он будет терзаться, когда придет в себя, и рассмеялся… но вскоре мне стало не до смеха. Спертый воздух в моей каюте положительно превращался в зловоние.

Пятьдесят первый день нашего плавания, мне кажется, а может быть, и не пятьдесят первый. У меня пропал интерес к календарю, да и к нашему плаванию тоже — почти пропал. У нас свой календарь — календарь корабельных происшествий, правда вполне обыденных. Со времени увеселения, которое устроил нам Колли, положительно ничего не произошло. Его охотно клянут. Капитан Андерсон продолжает быть к нам милостивым. Что же до Колли, то он засел в своей клетушке, откуда ни разу не вышел за все четыре дня, прошедшие после его опьянения. Никто, кроме услужающего, его не видел, если не считать меня, когда он с собственной бумажкой в руке шествовал в гальюн! Ну да будет о нем.

Что, пожалуй, больше развлечет Вас, так это контрданс, который мы, молодые мужчины, отплясываем вокруг красотки Брокльбанк. Я все еще так и не выяснил, кто этот ее «доблесный моряк», но уверен, что Деверель имел с нею дело. Я насел на него и вырвал-таки от него признание. Мы согласились, что мужчина вполне может потерпеть кораблекрушение, врезавшись в сей берег, и решили стоять плечом к плечу в совместной обороне. Вот такая развернутая метафора, милорд, из чего Вы можете видеть, до какой степени я отупел. Возвращаюсь к затронутому выше. Мы оба считаем, что в настоящий момент она склоняется к Камбершаму. Я сказал, что для меня это облегчение, Деверель заявил, что для него тоже. Мы оба боялись — и он, и я— той же неприятности из-за нашей общей с ним inamorata. [33] Вы, конечно, помните, что, поскольку Колли был так явно йpris [34] в нее, я построил некий легковесный план учинить много шума из ничего и свести этих Беатриче и Бенедикта, по уши влюбив их друг в друга! Я рассказал об этом Деверелю, и он, помолчав сначала, потом от души расхохотался. Я было уже открыл рот, чтобы выложить ему, в чем его поведение меня не устраивает, когда он любезнейшим образом сам попросил извинить его. Но, сказал он, это совпадение просто уму непостижимо и он готов поделиться со мной насчет одной забавной штуки, если я дам слово, что ничего из рассказанного мне не разболтаю. Тут нас прервали, и я так и не знаю, что за штука имелась в виду, но, как только дознаюсь, тотчас Вам доложу.

Я впал в апатию и несколько дней позволял себе не открывать дневник. Дел не было никаких, кроме как гулять по палубе, пить с кем попало, снова гулять по палубе и при возможности болтать с тем или другим пассажиром. Не помню, писал ли я Вам о том, что, когда «миссис Брокльбанк» изволила выйти из своей каюты, она оказалась — представьте себе — моложе собственной дочери! Я избегаю обеих — и ее, и прекрасную Зенобию, которая при этом зное пышет таким жаром, что от нее живот выворачивает! А вот Камбершам чрезмерной утонченностью не отличается. Томительная скука морского путешествия в этих знойных и почти безветренных широтах сказалась на потреблении нами спиртных напитков: мы пьем больше. Я хотел дать Вам полный список наших пассажиров, но передумал. Они вряд ли могут быть вам интересны. Пусть останутся . [35] А вот что может вызвать известный интерес, так это поведение преподобного Колли — вернее, отсутствие оного. Дело в том, что с момента своего грехопадения он не покидает каюты. Филлипс, услужающий, нет-нет да заходит к нему, и, сдается мне, его посетил мистер Саммерс, поскольку считает, что это входит в его обязанности как старшего офицера. Такой бесцветный малый, как Колли, робеет, надо полагать, вновь появиться в обществе наших леди и джентльменов. Леди судят его особенно строго. Мне же достаточно того факта, что капитан Андерсон, по выражению Девереля, крепко по нему проехался, — достаточно, чтобы умерить какие бы то ни было побуждения не считать Колли за человека.

Мы с Деверелем сошлись на том, что Брокльбанк повелевает обеими своими Магдалинами. Я и прежде знал, что мир искусства нельзя судить по общепринятым канонам морали, но предпочел бы, чтобы сей муж завел бордель в другом месте. Впрочем, они занимают две каюты: одну — для «родителей», одну — для «дочки», так что какой-никакой, пусть слабый, жест в сторону приличий им сделан. Приличия соблюдены, все довольны, даже мисс Грэнхем. Что до мистера Преттимена, то он, полагаю, ничего не замечает. Да здравствуют иллюзии, говорю я. Будем же экспортировать их в наши колонии со всеми другими благами цивилизации!

Только что вернулся из пассажирского салона, где имел продолжительный разговор с Саммерсом. Разговор этот стоит того, чтобы его записать, хотя не могу избавиться от неприятного чувства, что он меня не красит. Должен сказать, что из всех офицеров на этом судне не кто иной, как Саммерс с честью несет Службу Его Величества. Деверель, естественно, больше джентльмен, но выполняет свои обязанности без должного усердия. Что же до других, то их можно уволить en masse. [36] Памятуя об этом различии, я завел разговор — который, боюсь, Саммерс счел для себя обидным — о том, что желательно, чтобы человека подымали из того социального состояния, в каком он находится первоначально по рождению. С моей стороны это было неосмотрительно, и Саммерс возразил мне, не без горечи в тоне:

— Не знаю, мистер Тальбот, сэр, как это сказать и, право, стоит ли… но вы сами некоторым образом недвусмысленно выразили мнение, что происхождение неудалимым клеймом запечатлено у каждого на лбу.

— Помилуйте, мистер Саммерс… я такого не говорил!

— Не помните?

— Что я должен помнить? Он долго молчал, а затем…

— Понятно. Так оно и должно быть… с вашей точки зрения. С чего бы вам помнить…

— Что помнить, сэр?

Он снова помолчал. Затем, отведя глаза в сторону переборки, стал читать как по писаному слова следующего предложения:

— «Что ж, Саммерс, разрешите вас поздравить: вы в совершенстве имитируете манеры и речь людей более высокого звания, чем то, в каком родились».

Теперь наступила моя очередь молчать. То, что он сказал, было верно. Ваша светлость может, если пожелает, перелистать назад страницы сего дневника и убедиться: такие слова в нем есть. Я только что проделал это сам и перечитал запись о моей первой встрече с Саммерсом. Надо думать, состояние смятения и замешательства, в которое я впал, не прибавило мне почтенности в глазах Саммерса, но эти слова, эти самые слова в дневнике есть!