— Прошу простить меня, Саммерс. Это… нестерпимо!

— Но верно, сэр, — сказал Саммерс с горечью. — В нашей стране, при всем ее величии, есть обстоятельство, с которым она ничего не может поделать, и это — перевести человека из одного социального класса в другой. Совершенный перевод с одного языка на другой невозможен. Класс — язык Британии.

— Помилуйте, сэр, — возразил я. — Можете мне поверить: совершенный перевод из языка в язык возможен, и я мог бы привести вам тому пример. Так же как и пример совершенного перевода из класса в класс.

— Да-да: «Вы в совершенстве имитируете…»

— Совершенство в том, что вы — джентльмен.

Саммерса бросило в краску, его лицо лишь медленно вновь обретало свою привычную бронзовость. Нужно было поскорее менять предмет разговора.

— Все же, как видите, дорогой мой, мы знаем по крайней мере один пример, когда перевод не удался.

— Вы, должен я полагать, разумеете мистера Колли. Я имел целью затронуть сей предмет.

— Мистер Колли выбился из своего первичного звания без каких-либо достоинств, на которых основывается такое возвышение.

— Не вижу, как его поведение можно отнести на счет его происхождения: нам оно неизвестно.

— Помилуйте. Да оно прописано в его телосложении, в его речи и прежде всего в его привычке трепетать перед вышестоящими. Могу поклясться, он вышел из крестьян благодаря своему елейному раболепию. Например — Бейтс, пожалуйста, бренди! — я могу сколько угодно выпить бренди и ручаюсь, ни один человек, а уж тем паче дамы, не станут свидетелями того, чем мистер Колли позабавил нас и смертельно оскорбил наших дам. Там, в кубрике, он вовсю ублажал себя спиртным, не обладая ни волей, ни воспитанием, которые одни способны удержать разрушительное действие винных паров.

— Мудрая мысль. Прямо для прописи.

— Смейтесь, смейтесь, сэр. Сегодня я не вправе обижаться на вас.

— Тут есть еще одно обстоятельство, и как раз на нем я намеревался заострить ваше внимание. У нас на борту нет врача, а Колли смертельно болен.

— Смертельно болен? Помилуйте! Как это может быть? Он — молодой человек, а плохо ему оттого, что выпил лишнего.

— Если бы. Я разговаривал с его услужающим. Сам заходил к нему в каюту и видел собственными глазами. За много лет службы ни Филлипс, ни я ничего подобного не видывали. Постель загажена, а сам он, хотя и дышит более или менее ровно, лежит на ней ничком, неподвижно, зарывшись в подушку, с накрытой головой. Лежит пластом; одной рукой, закинутой за голову, вцепился в валик, другой сжимает оставшийся в шпангоуте рым-болт.

— Поражаюсь, что вы после этого способны есть.

— А, ерунда! Я попытался перевернуть его на спину.

— Попытались? И, надо думать, перевернули. Вы же в три раза сильнее его.

— Не в таких обстоятельствах.

— Признаюсь, мистер Саммерс, я как-то не заметил за Колли наклонности к необузданности. Правда, рассказывают, будто Старший наставник в собственном моем колледже как-то чересчур обильно пообедал перед богослужением, так что с трудом поднялся с места, направился в алтарь, чуть было не плюхнулся там, но удержался за медного орла и во всеуслышание произнес: «Быть бы мне на полу, если б не эта гадова птичка». Смею думать, вы об этой истории не слышали.

Мистер Саммерс покачал головой.

— Я много пропадал за границей, — отвечал он со всей серьезностью. — Это событие почему-то не наделало много шума в тех краях, где я тогда нес Службу Его Величества.

— Это была сенсация, настоящая сенсация! И смею вас уверить, наш молодчик, Колли, еще подымет голову.

Саммерс уставился в свою непочатую рюмку:

— В нем какая-то странная сила. Что-то вроде ньютоновой силы притяжения. Рука, которая держит рым-болт, словно стальная. И лежит он, вдавившись в койку всем телом, — она даже провисла под ним! — словно тело у него из свинца.

— Ну пусть себе там и лежит.

— И это все, мистер Тальбот? Вы так же равнодушны к судьбе этого бедолаги, как и остальные?

— Я не являюсь офицером этого корабля.

— Тем паче вы можете помочь, сэр.

— Каким образом?

— Вы позволите говорить с вами напрямик, сэр? В таком случае… припомните, как с ним, этим Колли, обращались.

— Как? Сначала он был предметом особой неприязни одного лица, затем предметом всеобщего пренебрежения, перешедшего в презрение даже еще до его последней… выходки.

Саммерс повернул голову и вперил глаза в огромное кормовое окно, потом вновь перевел их на меня.

— То, что я решил сказать вам, может… если я ошибся в вашем нраве, может стоить мне всей моей карьеры.

— Что? В моем нраве? Вы изучали, какой у меня нрав? Вы сами ставите себя…

— Простите мою дерзость, сэр… у меня и близко в уме не было уязвлять вас, и если бы я не считал… положение просто отчаянное…

— Какое положение, Бога ради?

— Мы знаем, кто вы по рождению и какую должность займете… что тут говорить… и мужчины и женщины будут заискивать перед вами в надежде или расчете преклонить к себе губернаторское ухо…