Шрифт:
— Он был воистину порочный тип. Конченый человек.
— Помилуйте, мадам, — вступился я, — de mortius [60] и все такое! Один несчастный проступок… Право же, бедняга был совершенно безвреден!
— Безвреден! — воскликнул мистер Преттимен, от возмущения даже подскочив на месте. — Это священник-то безвреден?
— Я подразумевала не пристрастие к выпивке, — вмешалась мисс Грэнхем холодным даже для нее, прямо-таки ледяным голосом, — а порок иного свойства.
60
De mortius aut bene, aut nihil (лат.) — о мертвых или хорошо, или ничего.
— Полноте, мадам… Не могу представить себе… Вы леди и посему не можете…
— Вы, сэр, вы? — наскочил на меня мистер Преттимен. — Вы смеете сомневаться в словах благородной леди?
— Да нет же, нет! У меня и в мыслях не было! Ни в коем…
— Оставьте, мистер Преттимен, голубчик, прошу вас.
— Нет, мадам, не оставлю, уж не обессудьте. Мистер Тальбот позволил себе усомниться в ваших словах, и я требую извинений…
— Охотно, — рассмеялся я. — Примите мои извинения, мадам, я тысячу раз неправ! Я вовсе не хотел…
— О его порочных пристрастиях нам стало известно по чистой случайности, — прервал меня мистер Преттимен. — Хорош священник! Два матроса переговаривались между собой, спускаясь по веревочной лестнице, что протянута от мачты к борту судна. Мы с мисс Грэнхем… было уже темно… мы завершили нашу прогулку по палубе и стояли под навесом из переплетения снастей, знаете, там, у подножия веревочной лестницы…
— Такелаж, выбленки — Саммерс, просветите нас!
— Это здесь неважно, сэр. Вы, конечно, помните, мисс Грэнхем, мы как раз обсуждали с вами неизбежность исторического процесса, в ходе которого подлинная свобода приведет к подлинному равенству и затем… впрочем, это все тоже сейчас неважно. Матросы не знали, что мы стоим тут же, и мы, сами того не желая, слышали все от первого слова до последнего.
— Курить табак — привычка, достойная осуждения, мистер Тальбот, но джентльмены во всяком случае дальше этого не идут!
— Помилуйте, мисс Грэнхем!
— Да-да, сэр, привычка эта ничем не лучше других столь же дикарских обычаев, какие мы встречаем у туземных племен.
— Я что-то не пойму, мадам, — обратился к ней Олдмедоу тоном неподдельного изумления, — не хотите же вы нас уверить, что он жевал табак?
Его слова утонули в громком хохоте всех присутствующих — покатывались все, и пассажиры, и офицеры. Даже Саммерс, обычно сдержанный, и тот не остался в стороне.
— А ведь и верно, — сказал он, когда шум немного улегся. — В один из первых моих визитов к нему я сам видел большую связку табачных листьев, свисавшую с подволоки у него в каюте. Правда, листья были уже попорчены плесенью, и я выбросил всю связку за борт.
— Как так, Саммерс, — сказал я, — почему же я не видел у него никакого табака? И потом, человек его склада…
— Уверяю вас, сэр. Это было до того, как вы впервые посетили его.
— И тем не менее мне просто не верится!
— Вам будут представлены неопровержимые факты, — отчеканил мистер Преттимен своим всегдашним желчным тоном. — Благодаря многолетним ученым занятиям, природной наблюдательности и столь необходимой мне привычке защищать свою точку зрения, я теперь, сэр, без особого труда могу восстановить в памяти любое случайно оброненное в моем присутствии слово. Вам будет представлен разговор двух матросов — слово в слово, и каждое слово — подлинное.
Саммерс протестующе воздел руки.
— Нет, нет… только не это, избавьте нас, умоляю! В конце концов, какое это теперь имеет значение?
— Какое значение, сэр, когда слова благородной леди… Ну нет, так это спускать нельзя, сэр. Вот что говорил один матрос другому, пока они бок о бок спускались вниз: «Билли Роджерс как вернулся с допроса у капитана, так чуть со смеху не лопнул, надрывался, прямо как трюмная помпа. До того его разобрало, что в гальюн побежал, а я и пристроился рядышком. Так Билли, слышь, и говорит мне, чего-чего, говорит, я, парень, на своем веку не перепробовал, но чтоб поп у меня отжевал, такого мне и во сне не снилось!»
Торжествующее, хоть и гневное выражение лица, с каким мистер Преттимен произнес сей монолог, его растрепанные волосы, мгновенная перемена в голосе, когда безупречные модуляции образованного джентльмена сменились вдруг искуснейшей имитацией грубой матросской речи, — все это вызвало у присутствующих бурный восторг. Тут наш философ вконец растерялся и только с безумным взглядом озирался вокруг. Ну можно ли вообразить что-нибудь более несуразное? Полагаю, это невольное развлечение и наметило перемену в общем настроении. Безо всяких видимых на то причин в нас вдруг заметно укрепилась решимость непременно поставить спектакль! Возможно, не обошлось тут без яркого комического дарования, какое явил нам мистер Преттимен, — о, вне всякого сомнения, это будет наш главный комик! Словом, то, что при других обстоятельствах грозило перейти в темпераментный обмен репликами между критиком общественных нравов и Вашим покорным слугой, завершилось куда как более приятным обсуждением, какую пьесу мы будем играть, и кому поручить постановку, и кому отвечать за то или за это!
Некоторое время спустя я вышел на воздух совершить свой обычный моцион по шкафуту и вдруг — ба! что я вижу: впереди, на баке, «мисс Зенобия» самозабвенно воркует с Билли Роджерсом! Теперь понятно, кто ее Доблесный Моряк, который не мог ишшо ждать. Под чьим же чутким и сочувственным руководством состряпал он свою безграмотную, но весьма «галантерейную» цидулку? Ну, попробуй он только сунуться на корму в ее каюту — не я буду, если подлеца линьками не отходят!